блокада.ам

рассказы, воспоминания

Ереван — 2016

УДК 821.161.1-3(=19)
ББК 84(5Арм=Рус)-4
Б 701

Блокада.ам. [Рассказы, воспоминания] / Составитель-редактор: Рубен Пашинян. Редакторы: Сусанна Егиазарян, Елена Шуваева, Ашот Газазян, Ованнес Азнаурян.— Ер.: Издательство «Яврурат», 2016.— 231 с.

«блокада.ам» представляет собой сборник рассказов и воспоминаний о блокаде Армении 90-х. Своими воспоминания делятся люди, пережившие те сложные годы, и руководители культурных очагов, продолжавших несмотря ни на что работать в блокадном Ереване. Инициатором сборника стал известный российский писатель Е. А. Попов.

УДК 821.161.1-3(=19)

ISBN 978-9939-0-1722-8

eISBN 978-9939-0-1723-5

© Пашинян Р., 2016

© Издательство «Яврурат», 2016

Все права защищены.

Произведение предназначено исключительно для частного использования.

Никакая часть данной публикации не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме и любыми средствами, электронными, механическими, путем копирования, записи или иным способом, без предварительного письменного разрешения издателя.

HOW ARE YOU?

Собранные под этой обложкой тексты объединены одной темой, название которой БЛОКАДА.

У русского читателя это страшное слово ассоциируется в первую очередь с ленинградской блокадой, равно как и жуткое ВОЙНА — с Великой Отечественной (она же Вторая мировая).

Впервые побывав в Армении полтора года назад, я с удивлением обнаружил, что здесь эти слова обозначают нечто иное. Я вел в Цахкадзоре семинар молодых армянских прозаиков, пишущих на русском или переведенных на наш язык, и когда в рукописях мне встречались эти слова, контекст, в котором они использовались, был непривычным для русского уха и глаза. ВОЙНА — это то, что у нас именовалось «событиями в Нагорном Карабахе», БЛОКАДА — время, когда граждане Армении были практически отрезаны от всего мира и несли тяготы, разумеется, несопоставимые с ленинградскими, но, тем не менее, ПЕЩЕРНЫЕ. Когда в многоэтажных городских домах не было света, газа, воды, а в магазинах — хлеба, практически не работал транспорт, везде вырубали деревья, чтобы топить буржуйки. Так вот, книга эта полна ПОДРОБНОСТЕЙ, историй о том, как армянские люди тем не менее жили и выжили тогда, ухитрившись не впасть в первобытную дикость. Многие мои «семинаристы» были в те времена совсем юными, но когда я с ними познакомился, кто-то из них уже числился ветераном той войны, и все они без исключения имели тот опыт, который не дай Бог кому-либо иметь.

Именно они и составляют основной костяк авторов этой книги. Некоторые из них широко известны, другие пока что «знамениты в узких кругах». Прекрасно, что именно им пришла в голову мысль запечатлеть в художественных образах то, что они когда-то пережили; прекрасно, что они подвигли на это других личностей из мира культуры и искусства, поделившихся своими мемуарами и воспоминаниями.

Основной эффект от чтения этого сборника заключается в том, что авторам безоговорочно веришь, ибо повествования их наполнены такими деталями, придумать которые невозможно.

Веришь, несмотря на то, что и мир сейчас, вроде бы, совсем иной, и люди другие. И в Ереване сегодня полным-полно продуктов, исправно функционируют кабаки, театры, музеи, метро, автобусы, троллейбусы. И, разумеется, ВСЕГДА ГОРИТ СВЕТ. И уже выросли деревья, посаженные на месте срубленных.

Увы, к сожалению, все описанное в этой книге было, было, было!

Но — характерная деталь! — эта высококачественная русская проза с армянским прононсом начисто лишена нетерпимости и ненависти, чему так легко поддаться, забыв про разум. И многое из того темного, страшного, безнадежного вспоминается авторами почти с улыбкой.

Здесь нет душераздирающих описаний смерти, ранений, уродства, озверения. Я, кстати, заметил, что люди, много испытавшие, насидевшиеся, к примеру, в тюрьме не любят вспоминать о МЕРЗКОМ. О смешном или трагичном — да, но не о мерзком. Вот и здесь — вспоминая суровые годы своей юной жизни, авторы невольно ищут в них светлое или веселое.

Хотя… любой человеческий опыт уникален, особенно отрицательный.

Разумеется, и в Ереване — авторы этого не скрывают — были тогда мерзавцы, существовавшие согласно горькой русской пословице «Кому война, кому — мать родна». Так ведь и в блокадном Ленинграде одни люди пухли с голоду, а другие «вкушали» красную рыбу, икру, пирожные.

Вообще, пожалуй, только в нынешние времена, когда сегодня на календаре 13 февраля 2016 года, становится понятным, как это, оказывается, просто — озвереть, и как это трудно — остаться человеком Божьим. Человечество явно куда-то не туда пошло в своем развитии, причем абсолютно ВСЕ: не только русские, украинцы, армяне, азербайджанцы, белорусы, латыши, другие представители «братских народов СССР», но и американцы, англичане, немцы и далее по алфавиту. Взрывы нетерпимости и просто взрывы сотрясают планету. Мораль низведена до ничтожного уровня, Бога нет, все позволено. Тонкий слой цивилизации, как слой пыли, легко сдуло шквальными ветрами конца ХХ начала ХХI века.

Читая эту книгу, я думал о том, что все же прогресс есть, и он заключается не только в том, что человечество научилось щелкать по клавишам компьютера, мыться, выходить в космос и интернет, пользоваться туалетной бумагой. Мне кажется, что медленно, постепенно, но и к так называемым простым людям, одураченным ЛЮБОЙ пропагандой, приходит наконец-то в голову простая мысль: враждуют Монтекки и Капулетти, а умирают Ромео и Джульетты. И другая: нравится им это или нет, худо ли бедно, но люди ОБРЕЧЕНЫ жить вместе в коммунальной квартире по имени Земля со всеми ее «прелестями». Ведь планета у нас пока всего лишь одна. Другие все еще далеки для нас, и эмигрировать туда в ближайшее время истории не удастся ни одному, даже самому пассионарному народу.

А еще я подумал о том, что многократно осмеянная фальшивая улыбка американцев с их вечным I’m fine, пожалуй, лучше навязанного «братства народов» — ведь Каин и Авель тоже были братьями. И о том, что мир спасется не только добротой, красотой, любовью, но и толерантностью, может, и не хорошими, но ПРАВИЛЬНЫМИ манерами, когда я, например, кого-либо терпеть не могу, но ни за что не стану при встрече вцепляться ему в глотку. «How are you?» — спрошу я своего неприятного соседа, и он, ненавидя меня, ответит с широкой улыбкой: «Fine!»

Так, глядишь, и подружимся.

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ

13 февраля, 2016
Москва

РАССКАЗЫ

… С извинениями, что напоминаю
Ашот Газазян

Армения привыкла жить в условиях блокады, поскольку в иных и не жила. За все время независимости двое из четырех соседей по географии — Азербайджан и Турция, пытаются отрезать ее от внешнего мира, перекрыв железные и автодороги, отлучить от участия во всех региональных коммуникациях, да что там — уморить голодом! Сейчас трудно себе представить, что на заре становления государство испытывало трудности с электроэнергией и хлебом, а какие-то продукты в магазинах отпускались только по талонам, не хватало самого необходимого. Супермаркетное изобилие, готовность страны самой продавать желающим электроэнергию — новому поколению, наверно, кажется, что так было всегда…

Старые публикации из газет, выходивших каким-то чудом, возвращают нас во времена ЗАСТЫЛЬЯ. Я бы и не стал возвращаться, да с памятью ничего не поделаешь. Если бы в начале 90-х был интернет и соответственно блогеры, такие записи могли бы появиться именно в блогах. Но их не было, и появились они на страницах автобиографической книги.

… 23 января, когда еще с утра было с оптимизмом обнаружено, что до конца зимы осталось «немногим более 35 дней», ничто не предвещало никаких катастроф. Разумеется, я не имею в виду те, традиционные, которые уже стали неотъемлемой частью жизни каждого из нас: редкий паскудный мороз на дворе, замерзшие трубы водопровода, канализации, веерные отключения на грани фола, масло по 1200 рублей за килограмм, обилие вконец обозленных на людей собак на заиндевевших улицах города…

В том, что в 14.00 ожидаемый свет не залил наши дома, никто не почувствовал предвестника последующих треволнений: мало ли что могло прийти в голову ведающего кнопками и рубильниками оператора. Однако уже в 14.30 вернувшийся с работы сосед сообщил, что света нет во всем городе. Ресторан «Армения-2», где он служит, пришлось закрыть. («Видите, что-то серьезное, наверное, произошло…»)

Шло время. Жилые массивы Нового Норка стыли «на глазах». Когда стемнело, обитатели некогда цветущих микрорайонов обнаружили, что света действительно нет во всем обозримом пространстве — ни в Зейтуне, ни в Аване, ни в Джрвеже, ни в Канакере. Прибывающие в темные стылые квартиры соседи приносили с собой все новые страшные вести…

— Говорят, опять в Грузии звиадисты газопровод подорвали.

— Да не в Грузии, а в Северной Осетии — ингуши добрались…

— Не звиадисты и не ингуши! Сами армяне и подорвали, подлецы! Хватит придуриваться, будто не знаете!

— Где вы об этом наслышались! На ТЭЦ взрыв был! Люди сами его слышали…

— И еще, говорят, месяц света не будет. Когда оперативно последствия аварий устранялись?..

Когда около 21.00 люди поняли, что и «во вторую смену» останутся без света, подошел еще один сосед, кажется, всерьез решивший расставить точки над всеми сомнениями. Замечу, немного забегая вперед, последних тем самым он не рассеял. Он сообщил, что турецкие регулярные части, перейдя государственную границу страны и разбросав российских пограничников, устремились в направлении столицы и сейчас закрепились где-то в районе Арташата. С северо-востока азербайджанские формирования поддерживают агрессоров интенсивным огнем из дальнобойной артиллерии и танков. Над Варденисом, Горисом и Капаном сбиты еще три самолета противника. Словом, ничего утешительного…

Все это было выпалено одним духом, и сосед почему-то говорил голосом Левитана…

— МошеЙник! — не поверил Том, скульптор из соседнего дома, и снова закурил. Он всегда курит, когда в чем-то сомневается. А сомневается Том все время.

Люди уже бросились к телефонам, но напоролись на исключительное, молчаливое непонимание своего прямого предназначения величайшего из изобретений человека. Принялись лихорадочно крутить ручки радио, однако и оно, армянское, хранило неприступное молчание. Стали прислушиваться, не звучат ли где сирены воздушной тревоги или других систем оповещения населения, как водится в экстремальных ситуациях… Не звучат…

Ночь. Мороз. Тишина… Даже свечи, кажется, перестали светиться в окнах соседних домов…

— Значит, и хлеб сейчас нельзя будет выпекать. Надо было сегодня и на завтра взять, — вздохнул кто-то в темноте. — И на послезавтра.

На него зашикали: «Погоди ты с хлебом! Оружие у кого-нибудь дома есть?»

Не оказалось…

Люди вышли из домов, выискивая тех, кому удалось добраться до норкских массивов: что там в центре города происходит и происходит ли?

— Темно,— слышали в ответ, — и никто ничего не знает, мать их…

… Утром 24 января — еще одно маленькое удовольствие: до конца календарной зимы остается 34 дня. Тот, кто не смог уснуть ночью, сообщил, что где-то около 01.30 на «почти целый час» дали свет. Ему не поверили…

В ожидаемое время хлеб в магазин не поступил…

Телефоны и радио по-прежнему молчали, как партизаны на допросе…

Стук топоров и визг плохо смазанных пил на улице стал интенсивнее…

Появилась версия, более или менее логичная: грузинские братья недодали Армении четырех с половиной миллиона кубометров газа. Пугали же нас энергетики двух-трехчасовыми включениями. Вот и дождались. Но что происходило на самом деле, да и происходило ли что, никто, конечно (как и все последнее время) не понимал.

Впрочем, хлеб к 15.00 подвезли. Теперь бы «Лрабера» дождаться… Но электричество появилось только на два часа…

… 25 января до конца зимы оставалось только 33 дня. В ночь перед этим событием люди видели странные сны: кто-то подбивал танк, кто-то его не подбивал; кому-то в случайной командировке в Сибирь удалось помыться, что он и делал, рыдая от неожиданно нахлынувшего счастья, кому-то — нет; кто-то видел сон, что не проснулся, но проснулись все. А это было лучшим, что с нами могло произойти.

И снова задались вопросом: что происходит? Хотим знать, что случилось. А может, ничего и не случилось, как знать, может, все так и должно быть…

26 января до конца суровой пило-топорной зимы останется совсем немного — только 32 дня. Что сообщат газеты? И можно ли будет из них что-нибудь понять! Но и газеты паузу взяли — не выходят.

27 января — до конца зимы останется 31 день. Это один месяц. Только один! Но целый месяц…

«МошеЙники!»

Один мой знакомый как-то сказал, что, возможно, по таким «блогерским» записям когда-нибудь будут изучать нашу историю. Как, мол, люди жили в какие-то отдельные времена. Возможно…

Блокада
Гоар Рштуни

Это грозное слово осталось с военных лет, обозначая ужас выживания при блокаде Ленинграда…

Кто мог подумать в новом, давно цивилизованном мире, что блокада приползет к твоему городу, к твоему дому, и начнет душить медленно, но верно?

Как сейчас помню начало. Газ начал едва гореть в конфорке и совсем погас. Сказали, Иран не поставляет. Темная история, жители тогда не общались с внешним миром напрямую, кто знает, почему не поставляет…

Закрыли АЭС, чтобы победить на выборах. И началось… Потом заработала ТЭЦ на мазуте. И вот тут — блокада. Наивные горожане возмущались и пытались жаловаться на плохих соседей. Но никому не было дела до нашей блокады… Мазут не пропускали. Бензин тоже. Керосин отпускали инвалидам и особо нуждающимся. Свет могли давать на час или два в сутки. Родились новые слова — «веерные отключения». Это когда в здании напротив свет есть, а в вашем его нет. Особенно тяжело переживали блокаду домохозяйки. В то время по телевизору показывали «Санта-Барбару». Русским-то что? У них проблем в Останкино не было. А веерное отключение в качестве уважительной причины «Санту» не учитывало.

Кривая поставок автомобильных аккумуляторов резко взмыла вверх: изобретательные ереванцы наладили домашнее освещение маленькими лампочками, и телевидение у зажиточных граждан было круглосуточное, на 12 Вт… Вообще, вот тут-то снова появились богатые и бедные: одни согревали дома керосинками «Фуджи», освещались с аккумуляторов, имели левый свет, те же, что победнее, мерзли и пользовались свечками. Все, кто мог, бросились делать свечи. На нашей работе придумали форсунки из пустых пивных банок, наливали туда легкие фракции отгонов, и получалась настоящая газовая конфорка. Голь на выдумки хитра…

Сосед-электрик провел левый свет с троллейбусной линии, в доме повсюду последовательно были включены электроплитки. Как-то он объяснял необходимость трех-четырех плиток. Это что! У меня коллега левый свет из метро провел! И телевизор у них все время показывал эту «Санта-Барбару». Дочка так переживала, что не может досмотреть, но стеснялась проситься на просмотр. А сосед-электрик днем во дворе громогласно рассказывал вчерашнюю серию. С балконов свешивались соседи и поочередно просили: «Подожди, не рассказывай, пойду дверь открою!» Потом кто-то кричал: «Свет дали!» И двор тут же пустел: здание интенсивно использовало электричество: уроки, глажка, плита… Часто из-за аварии все вокруг мгновенно погружалось в темноту — сгорал кабель… Чинили долго, к этому времени веерное отключение давало свет соседнему зданию…

Большую заботу электроснабженцы проявляли к умершим — армяне умеют чтить традиции. Естественно, за мзду. Если в доме заводился покойник, весь двор кайфовал: свет и воду давали на весь день. В нашем доме в третьем подъезде жила тетя Такуш, лет 80. Жила — громко сказано. Хорошая сноха попалась, четыре года так ухаживала за свекровью, что она в глубоком инсульте с парализованной половиной тела умудрялась репетиторствовать. И встречаясь, соседки глазами указывали на их окна и шептали: «Еще жива?» Вот так поставили на счетчик.

Я решила подремонтировать квартиру и сдавать ее. Но, увы, ничего не получалось: цены меня устраивали только с иностранцев, а они нагло спрашивали: «Хев ю леви лайт?» Левого света у меня не было, а правый — час-полтора в сутки… Кабель постоянно пробивало, и мы днями мерзли… Жалко было на новый ремонт и печку. А потом не стало дров — все деревянное из моего подвала всю зиму беззастенчиво жгла забравшаяся туда нижняя соседка. И как я ее не отдубасила той антикварной ножкой! Поднимаюсь: прямо на площадке ее племянник рубит топором антикварные ножки от старинного дубового стола, который мы на время ремонта спустили в подвал…

Как-то холодильник тоже пробило, позвали мастера, тоже соседа. Он долго чинил, оглядывался и при расчете сказал: «Денег я у тебя не возьму: я твой холодильник изнутри видел. Но твои талоны на сигареты вам не нужны — отдай их мне!»

Летом со светом было чуть получше, отопительные приборы не пробивали кабель. И я варила борщи. Закатывала в банки. Пассеровала лук и закатывала в банки. Все закатывалось, чтобы зимой вскрыть и подогреть за короткое время веерных подключений… Подружки тонко нарезали морковь, помидоры и картошку и сушили. Оставалось вскипятить. Так мы экономили электричество.

Как-то после выданной получки я смогла купить газовый баллон. Что это был за сказочный баллон! От счастья и нахлынувших чувств я сшила для него длинную юбку с оборками. Казалось, там был не сжиженный газ, а окаменелый — полгода продержался, я бы могла войти в книгу Гиннесса! Просто я его тратила с умом: вскипятила — переношу на плиту. В подвале у меня до сих пор стоят две керосинки «Фуджи», одна обычная, два газовых баллона, две керосиновые лампы и самоварная труба. Ой, а труба! Гений моего инженерного творчества!

У нас дома антиквариата тогда было много, приходилось продавать. Старинная керосиновая лампа Ehrich & Graetz как новая. Дочка под этой бабушкиной лампой готовила уроки. Самовар дореволюционный, на 5-7 литров. И вот однажды, пристально посмотрев на него, я поняла, что он может обогревать комнату. По чертежу заказала в институтской мастерской трубу с коленами и засыпала в самовар щепу. Результат был потрясающий! Мы были спасены! Грели руки, обняв пузатого спасителя, пили чай и всегда имели теплую воду… Наша кошечка, которая в холодные ночи лапкой откидывала наше одеяло, чтоб и нас погреть и самой погреться, теперь от самовара не отходила.

У моего племянника от -2º градусов в доме отморозилась кисть руки и посинела. Повезли в больницу, там хотели амрутировать. Но сказали, надо подождать, пока свет дадут, а до этого в приемной под мерцание свечи две сестрички смазывали обожженного ребенка… Утром на работе сказали, что в Массиве чуть ли не все ходят обмороженные, там же холодней, чем в городе. А сотрудница плача рассказала, что внук орет, как только дают свет… Он родился в темноте и рос целый год, не ведая электричества…

По ночам по всей Армении стоял мерный и робкий звук пилы. Пилили деревья для топки. Все вырубили вокруг. Платаны на проспекте остались. Увидев деревяшку, я поднимала ее и несла домой — сначала друзьям, потом и сама печкой разжилась. До сих пор, увидев бесхозный сучок, хочу поднять и нести домой. Блокадный синдром.

Еще один блокадный синдром — ереванцы до сих пор ходят в туалет, стараясь не включать свет.

Говорят, на блокаде кое-кто наживался, ее специально продлевали… Вот и недавно выяснилось, что даже в Ленинградскую блокаду для высших чиновников пекли пирожные, а на улицах люди находили апельсиновые корки. Но народ ничего не знал…

В Ереване все хорошо все знали. И кто как живет, и на что живет. Правда, на что жило большинство — никто не понимал, даже президент. Ходила байка, что когда президента Левона Тер-Петросяна спросили, как он умудряется курить на зарплату дорогие сигареты LM, он ответил: «Разве я спрашиваю вас, как вы живете на вашу зарплату?»

Нация резко потеряла в весе. Я похудела вместе с нацией — стала весить, как в десятом классе. Больше всех пострадали очень интеллигентные люди — жили они впроголодь, на почти невыдаваемую зарплату. И я снялась с насиженного места, хотя 17 лет работала, создавала отдел… Нашла работу в Москве, НИИ онкологии. Когда я приезжала домой, кормила кого только могла. И сама поправилась. Из Москвы двое русских коллег совали мне деньги для своих друзей в Ереване. И вот привезла я как-то эти 100 бесценных долларов в семью одного профессора по коньяку. Он готовил инвентаризацию всего коньячного производства для тогдашнего премьер-министра. И жена — тоже доктор наук, дома двое внуков. Дети потеряли в НИИ работу… Они уже шестой день отваривали макароны. Без масла.

Да, именно на науку и культуру пришелся первый удар. И много-много других ударов из-за неумных шагов и решений властей.

Потом пошли многочисленные партии, но за этим, как и после десятого космонавта, я перестала следить. Электричество стало постоянным (разумеется, с переменным током). А газ… Россия стала скупать за долги важные узлы, в том числе и газификацию. Провели всем газ, и все счастливы.

Но все это я про Ереван рассказываю. Думаю, в остальной Армении было намного хуже. И раной в сердце моем — Гюмри. Там очень плохо до сих пор.

И еще один синдром, которого я не замечала раньше. Блокада резко изменила не только бытовой уклад, но и нравственный. Люди перестали стесняться своей бедности и постоянно жалуются. «Плачут». Не все, конечно. Многие остались аристократами — никуда не собираются уезжать и никогда не жалуются.

История нашего дерева
Рубен Пашинян

Так уж получилось, что мы с женой родились в одном доме. И даже в одном подъезде. Только она жила на втором этаже, а я на третьем. Мы и сейчас здесь живем — правда, уже с детьми. Но об этом чуть позже…

Наши родители были очень близки: застолья, радости и печали — все было общим, даже садовый участок неподалеку от дома, где наши бабушки вместе выращивали клубнику, зелень, цветы… Вишневые деревья и сирень. Но главной гордостью была шелковица. Огромное дерево, выше четырехэтажной хрущевки, властно раскинуло оно свои лапы по тарме1, куда слеталась ребятня со всей округи. Руки, мордашки, коленки были фиолетовыми от шелковицы.

Ярким, как те фиолетовые пятна, был и ритуал сбора шелковицы. Родители натягивали брезент, который бабушки жертвовали во благо общего дела, а мы забирались на дерево и принимались трясти его. Дикий восторг! Такая эйфория во дворе царила разве что во время Вардавара2, когда стар и млад обливали друг друга водой, а тут вместо воды в ход шла шелковица. Мы опустошали ветки, пока не набиралось приличное количество ягод — ведь потом все это должно было быть поделено меж соседей. Двор у нас был интернациональный — армяне, русские, азербайджанцы, грузины, курды. Большая дружная семья.

В том же саду у нас был небольшой стол. Наступал вечер, и мужчины склонялись над шахматами или принимались стучать нардами, а женщины выносили заветную кастрюльку с шелковицей и с ней еще всякие сладости: печенья, вафли…

Когда моей благоверной исполнилось три годика, а мне, соответственно, пять, ее родители решили переехать в другой район. В прежней квартире соседей поселились новые чужие люди, и шелковица поникла.

Школа сменилась институтом, социализм демократией, и моя двоюродная бабушка, у которой входная дверь всегда была открыта, вдруг почему-то стала запираться. Мир рухнул, зеркало в коридоре разбилось, время треснуло. Дни стали длиннее, ночи привлекательней. Молодость раскрыла свои объятия, щедро одарив пьянящим потоком безумства, бунтарства и самоуверенности. Она же после помогла пережить блокаду, войну, потери…

Наступило третье тысячелетие, а мы все где-то мыкались: моя жена на одном конце света, я — на другом. Неожиданно круг замкнулся, и мы встретились. В интернете. Потом в жизни. К тому времени каждый из нас уже успел совершить кучу ошибок, поверить, обжечься. Мы поженились, она вернулась в родные пенаты, и мы снова зажили в том доме, в котором родились. Вскоре квартира наша заполнилась детскими голосами, игрушками, счастьем.

Бабушки и дедушки ушли в мир иной, и их место заняли наши папы, мамы, щедро балующие внуков, как некогда нас их родители. Всякое бывало в новой семье: и радость, и печаль, и болезни, и ссоры… Все снова стало общим. Только вот… шелковица вдруг — камнем преткновения: жена утверждала, что дерево посадил ее дед, я же с пеной у рта доказывал обратное. Для разрешения спора в качестве третейских судей привлекались мамы и папы, но и те мгновенно разделялись на два полярных лагеря. Тупик.

Шелковицы мы уже не собирали, разве что покупали на рынке — ну спрашивается, кому лезть на дерево? Я после операции, дети еще малы… Но споры продолжались с завидным постоянством, порой перерастая в ссоры.

— Это дерево посадил мой дед, а саженцы ему передал его отец. Мой прадед был главным агрономом Закавказья. Он собирал коллекцию по всему миру. Объездил всю Россию, Украину, Белоруссию, Закавказье, был ранен в Крыму… Попал в Турцию, там тоже спасал саженцы, в том числе кусты нашей сирени и эту самую шелковицу, которая, как выясняется сегодня, была посажена твоим дедом! — возмущался я.

— Вот почему из-за нее и столько споров — она турецкая. Теперь, оказывается, еще и шелковица…

— Какая ж турецкая, она ж из Западной Армении! И потом какая может быть национальность у деревьев?

— У тех, что растут на камнях — может. И не турецкая она вовсе, а здешняя — потому что посадил ее мой дед. А твой помогал…

— Чего ж ты ее не собираешь тогда?..

Тут, как правило, наступала пауза…

— Знаешь, не тот у нее уже вкус. Нет радости, детства, музыки, общей любви, единой судьбы. Ну скажи, кого мы позовем держать брезент?.. Весь двор в машинах, заляпанных нашей шелковицей… Им волю дай, так они вообще срубили б это дерево к чертям. Какой тут может быть вкус?.. Из подъезда в подъезд общаемся в интернете, а ты говоришь — шелковица.

Постблокадное искушение, соединившее далеких и разъединившее близких — интернет! Недавно я набрел на старую запись «Верни мне музыку»: Муслим Магомаев исполняет песню Арно Бабаджаняна. В комментариях представители трех закавказских деревьев восторгаются чарующей музыкой и шикарным исполнением. Никто не говорит о национальностях, наслаждаются искусством и с упоением вспоминают годы, когда песни рождались не для ссор, а для радости, улыбок, на счастье.

Мы уже давно не вместе… Встречаемся в интернете, как на поле боя. Спорим и готовы убить друг друга из-за… того, что было создано нашими предками для нашего же блага. Нам на радость.

Может, мы шелковицы переели или просто повзрослели?..

Как вернуть ту музыку? Надо с чего-то начинать… И лучше всего — с себя.

— Любимая, это дерево посадил твой дедушка. Он же и мой. Светлая им память… Давай-ка я залезу, натрясем шелковицы, угостим всех вокруг, а из того, что останется, ты сваришь на зиму варенье. Для всех нас!

Си-бемоль, ми-бемоль, ля-бемоль… Мы бежим навстречу солнцу!
Рубен Пашинян

93-й.
Блокада.
Наш город.
Канун Нового года.
Монч, Арег и я.

— … Маскарад, я вам говорю! И сомнений быть не может!

— Извини, ты сейчас глумишься или просто дурак?..

— Почему?! Закатим карнавал, будем по очереди играть на пианино: один играет — остальные танцуют, потом поменяемся, конкурсы разные… Вход только в карнавальных костюмах! Ну или в масках.

— Я приду в костюме ковбоя!

— …извиняюсь, куда поставить «водку»?

— Поставь на паузу! Слушайте, надо устроить что-нибудь эдакое!

— Да я не против, но ты представляешь себе лица ребят? В стране голод, холод, света нет, газа, а ты…

— Так ведь то-то и оно! Сначала засмеют, но потом… непременно придут!

— Да, да, точно! Надо только им внушить, что боязнь выглядеть глупо выглядит еще глупее.

— Глубоко, Монч… Вот видишь, умный — тоже человек! …Ну ладно, допустим, собрались все, предположим, даже в карнавальных костюмах — дальше что?

— Танцы, конечно!

— Я извиняюсь, что снова встреваю, а девочки будут в бикини, или это уже мы как бы по ходу?..

— Монч, ну при чем тут это-то!

— Арег, ты его спрашивал, так я отвечу — он дурак! Слушай, что значит — при чем?! Что еще может быть… при том?!

— Да поймите вы наконец, нет несбыточных мечтаний — есть мечтатели-неудачники. Мы дыхание этого города. Он умирает, и если мы сейчас размякнем, опустим руки, значит, и городу конец. Мы обязаны встретить Новый год — так, чтоб спустя лет двадцать… снова захотелось вернуться в это время!

— Нет, ну ты смотри, что тестостерон животворящий делает… Куда вернуться, придурок, в эту холодрыгу? В эту ж…

— … Си-бемоль, ми-бемоль, ля-бемоль.

— Чего?!

— Знаки вспоминаю — танго «до-минор». На завтра. Си-бемоль, ми-бемоль и…

— Танго, значит? Издеваетесь? Ну-ну…

— Да успокойся ты, мы тоже… хотим. Сомневаемся просто. А так идея отличная. Правда, Монч?

— Да, конечно, я вот только думаю, стоит еще меню проработать: лед, вода простая, кипяченая, снег…

— Все, уймись! Значит, установка такая — отмечаем Новый год дома, потом собираемся у Монча. Понятно, гололед, многие придут под утро… Кстати! Я буду в костюме Фанфан-Тюльпана. Монч, а ты?

— А я буду в форме.

— Как он многогранен…

— Точно! В форме правильного многогранника.

— Значит, решили: ковбой, Тюльпан и… куб.

— Не куб, а икосаэдр!

— Почему?

— Звучит сексуальнее.

— … Си-бемоль, ми-бемоль, ля-бемоль…

— Да заткнись ты!

Свечей было три: в коридоре, у рояля и на столе. Ели, пили. Равенство нищих, голодных, но веселых и счастливых!.. Играли долго. Потом под шипение, треск и занудное хныканье какой-то безобразной среднеазиатской радиостанции танцевали все: от вальса до брейк-данса. Чокаясь бокалами с водой, произносили тосты с наилучшими — наитеплейшими! — пожеланиями. Пили и закусывали… муляжами. Пьянели, хохотали, а кого-то, помнится, стошнило. Перебрал, наверное.

Не хватило денег на подарки нашим девочкам. Мы нашли в чулане ракушки, на каждой написали конкретное имя и затем по очереди нашептывали туда пожелания — каждый что-то свое, что-то от души, чтоб потом все — ВСЕ это подарить девочкам и… Бежать, бежать морозным утром навстречу солнцу! Мы живы! Мы есть! Мы любим!..

— Господи, как голова разламывается после вчерашнего…

— Оттаяла, значит.

— Убейте этого дирижера!

— Что вчера было?

— Счастье, потом снова и еще на посошок — главное, не вспоминать.

— Мы девочек хоть проводили?

— Еще как! Ты был галантен и неисчерпаем, как замочная скважина.

— Но мы тебя ночью придушить хотели.

— Чего так? Храпел?

— Если бы! «Си-бемоль, ми-бемоль, ля-бемоль… Си-бемоль, ми-бемоль, ля-бемоль! Си-бемоль, ми-бемоль, ля-бемоль!! Мы бежим навстречу солнцу!..» И так всю ночь! Что тебе снилось-то?

— А я знаю?.. Девочки, наверное.

— Мулатки…

— Почему?

— Ну клавиши-то черные.

— Да ладно вам — маскарад удался.

— Это да… Только холодно очень.

— Это временно — главное, мы вместе. Мы вместе, ребята!

— А я неправильный многогранник: замерз.

— Ребят, а ведь скоро весна!

— Ждать долго. Но приятно.

— А давайте напишем книгу о нас — втроем!

— Точно, о нашей дружбе, об этом маскараде идиотском, о мечте…

— И чтоб она никогда не кончалась!

Светлой памяти Монча.

1993 год
Ованнес Азнаурян

Я задержался в редакции нашей газеты, но, как оказалось впоследствии, напрасно. Шеф сказал нам, что должен сделать важное сообщение, и мы думали, он будет говорить о повышении зарплаты. Но потом секретарша объявила, что мы можем разойтись: его сегодня не будет. Айк, ведущий отдела криминальной хроники, сказал секретарше, что это свинство и что вообще пора бы выдать нам, сотрудникам газеты, зарплату.

— Вероятно, шеф сообщит завтра нечто важное, — снова объявила секретарша .

— Нет уж, — сказал Айк. — Я завтра не останусь, как идиот, до семи в редакции.

Я вышел вместе с Айком. Было очень жарко, и, несмотря на то, что стоял уже сентябрь, осенью и не пахло.

— Свинство! — сказал Айк. Мы шли в сторону метро, и Айк бросал свирепые взгляды на прохожих. — Второй месяц не получаем зарплаты!

Он был похож на какого-то рьяного деятеля профсоюза.

— Послушай, если у тебя есть немного денег, мы купим по пирожку, прежде чем пойдем домой. У тебя есть деньги?

— Нет.

— Тогда извини, я куплю себе один, а то до дому не доберусь.

Я подождал, пока он купил пирожок у какой-то старушки, утверждавшей, что ее пирожки самые свежие и вкусные во всем этом районе, и мы отошли в сторону.

— У тебя дела совсем плохи, да? — спросил Айк. — Культурных событий становится все меньше и меньше, тогда как криминальных все больше…

— Что же ты жалуешься? Ты должен быть доволен, — сказал я, но Айк обиделся.

— Зря ты так говоришь. Очень зря.

Потом он предложил мне поехать к нему в гости, но я отказался, потому что не успел бы вернуться к себе домой на метро, которое закрывалось в девять. Айк не стал настаивать и, доев пирожок, попрощался, сказав, что свинство было нас задерживать в редакции до семи. Я согласился с ним, и он ушел. Я тоже пошел домой, который был, слава богу, близко. Дома меня ждала Кити, моя жена. Она была больна и лежала в постели.

— Ну, как ты? — спросил я.

— Ничего, — сказала она. — Температура спала.

— Сколько?

— 38,5.

— Прогресс, нечего сказать!

— Почему ты опоздал? — спросила жена. Я переодевался.

— Потому что наш шеф — идиот! — и я рассказал обо всем Кити, добавив к тому же пламенные речи Айка.

— Слушай, а может, тебе зарплату повысят? — предположила Кити.

— Вряд ли. К тому же если даже повысят, то все равно все съест инфляция, продукты тоже подорожают. А вообще давай не говорить о работе и инфляции.

— Это ты начал об инфляции и еще о повышении цен.

— В таком случае, извиняюсь, — сказал я.

— Я тебя извиняю, — пошутила Кити и закрыла глаза.

Я вспомнил, как себя чувствовал неделю назад, когда у меня тоже была температура 38,5, и понял, что моей жене сейчас очень плохо.

— Я тебе принесу чаю, — сказал я.

— В термосе есть кипяток, налей оттуда. А чайник поставь на плиту.

Я сделал, как сказала Кити, и вернулся в комнату с двумя стаканами чая. Мне не хотелось чаю, но, не знаю почему, я налил и себе.

— Сядь. Я поправлю тебе подушки, а потом будем пить чай.

— Я буду всем говорить, что у меня очень заботливый муж и очень внимательный, — сказала Кити.

— Да. Это ты можешь сказать. А вот что твой муж зарабатывает хоть мало-мальски нормальные деньги, не можешь сказать.

— Это не важно.

— Нет. Очень даже важно.

— Давай не будем об этом. Я устала. Вот выпьем чай, потом пойдем на кухню и будем обедать.

У нас сегодня опять макароны.

— Макароны — это здорово! — бодро сказал я.

— Не притворяйся, пожалуйста. Ведь тебя от этих макарон уже, наверное, тошнит, бедненький!

— Не говори так.

— Ладно.

— И потом, не надо вставать. Я все принесу сюда.

— Я же говорю, у меня очень заботливый муж!

— В этом ничего особенного нет.

— Нет, есть!

Кити пила чай большими глотками, и ее глаза от температуры блестели.

— Бедная моя, ты совсем плоха, — сказал я.

— Ничего. Через пару дней все пройдет. — Кити улыбнулась.

— Правильно, — ответил я. — И мы пойдем на концерт в филармонию, я напишу потом статью, и у нас будет немного денег.

— Правда?

— Да…

— А хорошо, если у нас будет куча денег, правда?

— Да, мы купим квартиру, новую и побольше, — сказал я.

— Глупый! Мы заведем ребенка.

— Ах, да! Я и забыл.

— Не надо забывать о таких важных вещах.

— Я извиняюсь.

— Тебя уже извинили.

— Спасибо.

Мы помолчали, потом Кити сказала:

— А если у нас будет много денег, мы заведем ребенка и купим квартиру.

— Вот именно!

— И будем покупать вкусные вещи и есть.

— Послушай, да ведь ты голодна!

— Совсем нет…

— Мне-то не ври. Скажи просто: «Я голодна».

— Я голодна, — сказала Кити.

— А я, как идиот, пою тебя чаем!

— Чай тоже полезен.

— Не больше, чем еда.

— Хорошо, — сказала Кити. — Допьем чай и будем есть.

Я кончил пить чай и поставил стакан на ночной столик.

— Слышишь, пошел дождь.

— А что это означает? — спросила жена.

— А то, что будет осень.

— Хорошо, когда осень, хотя жаль, что лето кончилось.

— И плохо то, что потом будет зима.

— Правда. — Кити сделала большой глоток и отдала мне стакан.

Я пошел на кухню, помыл стаканы, потом положил в тарелки макароны, взял два больших куска хлеба, вилки, и понес все это в нашу единственную комнату.

— Ты взял не те тарелки, — рассмеялась Кити.

— Ничего, сойдет.

Мы стали есть, а потом я закурил.

— Дождь все еще идет? — спросила жена.

— Кaжется, да. Не сильно, но пока идет.

— Знаешь, о чем я подумала, когда ты был на кухне?

— О чем?

— О том, как будет, когда у нас родится ребенок.

— А я не представляю, как это будет, — сказал я.

— У меня это получилось. Я представила, как ты вернешься с работы, я дам тебе поесть, и ты будешь играть с малышом и говорить смешные слова.

— Например?

— Ну, не знаю…

— Такие, какие я говорил тебе?

— Да.

— А может, я придумаю что-то новое.

— Конечно придумаешь. Ты же умный.

— Это еще вопрос.

— Не скромничай.

Дождь кончился, и я поставил градусник Кити под мышку. Уже стемнело, я включил лампу на ночном столике.

— Знаешь, — сказал я, — когда у нас будет куча денег, мы купим телевизор и будем смотреть его по вечерам.

— Не надо телевизора! — сказала Кити. — Ты все время будешь сидеть перед ним, а потом станешь дремать, и так мы постареем.

— Обещаю, что не буду.

— Правда?

— Честное слово.

— Ну, тогда можно купить и телевизор. — Кити вздохнула.

— Что случилось?

— По-моему, у меня температура поднимается.

— А ну, дай градусник. — Я подошел к лампе. — Боже мой!

— Сколько? Только не ври, пожалуйста.

— 39.

— Не волнуйся: температура по вечерам всегда поднимается.

— Знаешь, ты лучше ложись. Не надо тебе сидеть.

— Но я устала лежать.

— Все равно.

Кити легла, и я укрыл ее потеплее и поцеловал.

— Да ты вся горишь!

— Ничего. Через два дня все будет в порядке, и мы пойдем на концерт.

— Это мы еще посмотрим, — сказал я и подумал, что мы через два дня вряд ли сможем пойти на концерт.

Потом свет выключили, и я нецензурно выругался.

— Не ругайся при дамах! — сказала Кити.

Я зажег свечу и принес жене лекарство. Она выпила.

— Все. Отбой. Теперь спать! — сказал я.

— Не уходи, ладно?

— Я не уйду. Хочешь, возьми мою руку?

Кити взяла мою руку в свою, повернулась на бок и закрыла глаза. Руки у нее были холодные. Я сидел так, пока свечка не догорела, и тоже лег спать. Пару раз Кити что-то бормотала во сне, но я не расслышал и пожалел об этом. Этой ночью я плохо спал.

На следующий день шеф в торжественной обстановке сообщил, что нам повысили зарплату. Я обрадовался, хотя и знал, что на это все равно нельзя будет ни завести ребенка, ни купить квартиру побольше, ни телевизор. Но зато через два дня, когда зарплату выдали, я купил полкилограмма конфет, и мы с Кити ели вечером конфеты и пили чай. Из термоса. Это мы себе могли позволить…

1994 год.

Simphony #3 «Зима»
Ованнес Азнаурян
Глава из романа («Максимилиан»)

1. Allegro assai

А потом наступила эпоха страшных зим.

И мы жили в эту эпоху и не знали, когда она закончится.

И когда мы встречали тот Новый, 1996 год, мы не знали, что это последняя страшная зима.

Этот Новый год мы встречали у меня дома. И это было тогда, когда Койтен и Серж еще были друзьями, и нас было трое, и нас невозможно было разлучить. Мы напились тогда и даже не закусывали, потому что нечем было закусывать. Мы пили, потом еще пили, но не могли заснуть, как ни старались.

— Так мы умрем, — сказал я.

— Не умрем, — возразил Койтен, врач по профессии.

— А что, выпить есть еще? — спросил я.

— Смотри, — ответил Койтен, — осталось-таки.

И потом я сказал, что странно, что теофильцы не кончают с собой, потому что такую жизнь невозможно вынести. И тогда Койтен заметил, что самоубийства начнутся весной, с начала марта. Я согласился с ним, потому что так было и в прошлом году. И я подумал: так будет и в этом (лучше б так не думал).

Койтен продолжал: люди будут убивать себя, потому что весна им ничего не даст, кроме беспрерывных дождей. Весной у человека все клапаны открываются, и чем труднее зима, тем они весной открываются больше, и эти отверстия заливает дождевая вода. Человек кончает с собой, чтоб не задохнуться.

— Клапаны — это очень важно, — заключил Койтен и вытащил пробку из бутылки.

Бутылка сказала:

— Хлоп!

И тогда Серж прошептал:

— Серая, серая жизнь!

Мы лежали на широкой тахте у меня в комнате и пили. Перед нами был стол, мой письменный стол, на котором стояли бутылки и свечка. Мы назло всем выключили свет и зажгли свечу. В новогоднюю ночь правительство подарило Теофилю электричество. На два дня: тридцать первого и первого… От свечки по стенам ходили длинные тени.

Серж снова вздохнул:

— Серая, серая жизнь! — Потом встал, включил магнитофон и снова лег. И мы втроем стали слушать Себастьяна Баха. И Серж заплакал, потому что тоже был очень пьян. И когда он заплакал, мы, Койтен и я, приложились к своим бутылкам (в ту ночь мы отвергли понятие «рюмка»).

В новогоднюю ночь мы пили, пили, потом еще пили и слушали Баха.

Прослушав всю кассету до конца, мы прихватили по бутылке и пошли гулять по Теофилю. Шел снег. Мы шли к Опере. На площади Оперы было много людей; они танцевали, и в небо то и дело взлетали ракетницы. Под большой елкой кружили дети, и очень громко играла музыка. И вдруг Серж закричал:

— Скоты! Скоты! Что вы веселитесь? Бараны!!!

Потом Сержа кто-то ударил, и он упал на снег. Затевать драку не имело смысла (мы были слишком пьяны), к тому же ударивший тут же исчез, и мы не разглядели его. Койтен и я оттащили Сержа в сторону. Он притих и больше уже не кричал. У него из носа текла кровь, и я пожертвовал своим носовым платком.

— Он сбежал? — спросил Серж.

— Да, — ответили Койтен и я хором.

— Я сильно пострадал?

— Жить будешь, — ответил Койтен, прикладывая к носу Сержа платок.

— Пошли отсюда, — сказал Серж и с нашей помощью встал на ноги.

Мы побрели к Лебединому озеру. Там было не так многолюдно, и мы прикончили свои бутылки.

— А не сходить ли нам к нашим девочкам? — спросил после этого Серж.

— Давай. Делать-то нечего, — сказал Койтен.

— А что по этому поводу думает наш Максимилиано?

— Я — за.

И мы пошли. И Серж мне на ухо сказал:

— Жизнь — сучка, правда?

— Молчи, Серж. Ради бога молчи!

— Серая, серая жизнь! — вздохнул он.

2. Andante

Серая, серая жизнь! Вокруг не было других красок. Была сплошная серость. Потому что был январь. Потому что была зима… Ужасное время года.

Была зима. Люди ходили злые, не верующие ни в кого и ни во что. Все учреждения в Теофиле стояли, потому что там не топили; простаивали заводы, потому что не было электричества. В квартирах — железные печки. Каждая семья топила, чем попало: старой обувью, тряпками, книгами… Лучше всего горела резина, но от нее было много дыма. А те, у кого были дрова, считались богачами. Магазины были пусты, хлеб продавали по талонам (350 граммов на душу).

Теофильцы жили по инерции. Старики, не выдерживая холодных зим, умирали. Гробы стоили немалых денег и не всякой семье были по карману. Гробы брали напрокат. Если в доме жили старики, родственники молились, чтобы они не умерли: похороны очень дорого обходились, места на кладбище тоже.

Теофильцы не смеялись. Очень редко можно было увидеть на улице смеющегося человека. А если кто и смеялся, наверняка, это был псих какой-нибудь. «Психов» развелось очень много. Часто можно было встретить идущую по улице молодую, очень красивую девушку, говорящую с собой и даже жестикулирующую. Но были и настоящие психи из психиатрических больниц. Неопасных выпустили на волю, потому что больницы не отапливались и кормить их было нечем. Оставили только буйных и маньяков, хотя люди и утверждали, что отпустили всех…

Одного такого психа, настоящего, я знал. Каждый день его можно было встретить у Оперы. Он имитировал сирену скорой помощи. У него т-а-а-а-к похоже получалось!!! Говорили, что он этим зарабатывал на жизнь. Люди давали ему денег, а он выл сиреной…

По вечерам все в Теофиле зажигали свечи. Не было электричества. Наверное, это был самый молящийся город в мире.

3. Allegro vivace

Все еще была зима (февраль!), мне позвонил Давид и попросил зайти к нему. И я пошел. Он жил с родителями своей жены на улице Руссо. Он тоже писал прозу.

— Как хорошо, что ты пришел, — сказал Давид, помогая мне снять пальто. У него были голубые глаза, длинные волосы, усы, борода, и он очень был похож то ли на рок-певца, то ли на Иисуса Христа.

— Что-нибудь случилось? — спросил я его.

— Нет. Да. То есть ничего особенного.

— Где Рената?

— С родителями поехала к родственникам. Проходи, садись.

Мы вошли в комнату, и я сел в кресло, рядом с железной печкой. Она издавала утробные звуки, и в комнате было тепло.

Я закурил.

— Знаешь, почему я тебя позвал? — спросил Давид.

— Откуда мне знать?

— Ну, так слушай. Я написал рассказ.

— Только и всего?

— Да. А этого мало?

— Нет. Извини.

— Сейчас я прочту, и ты скажешь, что об этом думаешь.

Давид стал читать. Печка по-прежнему гудела, и еще был слышен ход настенных часов… Когда он закончил чтение, я сказал:

— Да.

— Что «да»? Ты скажи лучше: что ты об этом думаешь?

— Хорошо написано.

— По-твоему, кто-то это напечатает?

— Не знаю.

— Чего не знаешь?

— Я не знаю, напечатают или нет.

— Почему?

— Сейчас вообще ничего не печатают. Время такое.

— А что мне делать? Мне нужны деньги.

— Этим денег не заработаешь.

Давид сел передо мной и посмотрел мне прямо в глаза. Я думал о том, как мне стало не по себе, когда он прочел свой рассказ.

— Откуда у вас дрова? — спросил я, показывая на печку.

— Это не дрова, — ответил Давид. — Сухие ветки. Каждое утро мы с Ренатой идем в ближайший сквер и собираем сухие ветки. Знаешь, на нас так смотрят!

— Теперь многие собирают.

Давид продолжал:

— Сегодня нам особенно повезло. Какой-то подонок срубил ночью дерево, ствол унес, а ветки оставил, некоторые с мою руку толщиной. Знаешь, было так много веток, что мне и Ренате пришлось сделать три рейса. Я все время боялся, что подумают, будто это я срубил дерево. Два раза, когда мы возвращались, санки переворачивались, и на третий я посадил Ренату на ветки. Она смеялась и говорила, что упадет, и это будет моя вина, но санки уже не переворачивались. А потом, когда я дома на кухне пилил эти самые ветки, Рената сидела рядом на табурете и плакала… Так, говоришь, рассказ не напечатают?

— Негде, понимаешь? Нет сейчас журналов. Да и слишком мрачно…

— А я не могу писать весело, когда все до хрена плохо!

— Не кричи…

Давид помолчал, и опять стало тихо и слышно, как гудит печка и стучат часы.

Они с Ренатой были женаты уже полтора года. Вообще Давид был единственным из нас женатым человеком, но у них не получалось иметь детей. В нашем классе он был самым серьезным и всегда был худой, как скелет (а в тот день, когда я к нему пришел, казался и вовсе прозрачным), а потом, когда отрастил волосы и бороду, стал похож на Христа. Раньше Давид очень упрямился. Теперь перестал.

Вернулась Рената, одна, без родителей. Сказала, что ей надоело там, у своих родственников, и она решила вернуться домой.

— И хорошо сделала, — заметил Давид. — Нечего слушать охи да вздохи стариков.

— Я подумала точно так же. — И Рената поцеловала его.

У нее, как и у мужа, были голубые-голубые глаза, а волосы — огненно-рыжими. Я называл ее кусочком солнца, и Давиду это очень нравилось.

Рената заварила чай, и мы пили его там же, в большой комнате, где стояла печка. Давид и я стали вспоминать годы, когда мы были еще школьниками, «наши золотые, лучшие годы».

— Фи! — вдруг сказала Рената и встала. — Вы ничем не отличаетесь от мамы и папы: те же старики. Даже противно!

Давид и я переглянулись. Рената продолжала, но уже почему-то крича:

— Да, старики! Скучно с вами. Почему вы не веселитесь? Вы же пока еще совсем мальчики! Конечно, мальчики! А стонете, как старики! Я хочу веселиться. И вот я танцую! Смотрите, как я танцую!..

Рената стала кружиться по комнате в каком-то бешеном вальсе, время от времени задирая юбку и делая неприличные движения…

Когда стемнело, Давид зажег свечу (не было света).

— Сам сделал, — сказал он. Ему было очень неловко. И мне тоже. Я не хотел этого видеть. Я не хотел бы услышать рассказ Давида. Теперь, вспомнив его, я уже был уверен в своей догадке: Рената помешалась. Я подумал, что хуже всего то, что и Давид знает об этом, иначе не написал бы такой рассказ.

Я долго бродил потом по улицам Теофиля, прежде чем пошел к себе домой. Падал снег. Он падал так тихо!

Зима подходила к концу. И никто из нас еще не знал, что это последняя трудная зима в эпохе трудных зим.

Полупустой флакон
Дмитрий Писаренко

Осенью 88-го ереванские русские школы пополнилась детьми беженцев из Азербайджана. В класс Светланы Александровны привели девочку из Сумгаита. Она сильно отличались от остальных. Прическами, нарядами и, главное, зажатостью. Приняли ее сердобольно. Сочувствовали, шли навстречу, но потом все вошло в привычное русло капризной школьной жизни. Пародировали ее певучую (на бакинский манер) русскую речь, отпускали насмешки в адрес портфелей и обуви, упрекали в незнании армянских букв и языка…

Все это отражалось на ее поведении. Она не решалась отвечать у доски. Боялась колких шуточек одноклассников и просила учителей опрашивать ее отдельно, без свидетелей. На уроках никогда не болтала. Сидела на первой парте с вытянутой спинкой, с аккуратно сложенными руками и участливо смотрела на учителей. Она всегда здоровалась с ними по имени и отчеству. Светлана Александровна заметила, как она старательно что-то выводит на последней странице своего дневника.

— Я пишу, как зовут всех наших учителей. Так мама и бабушка велели. Их так учили, — объяснила девочка.

Каждое имя и отчество было выписано с усердием. Чередовались записи зелеными и красными чернилами, а рядом с названием предмета был нарисован соответствующий символ. Так, в конце строки, посвященной русскому языку и литературе, которые преподавала Светлана Александровна, красовалось пушкинское перо…

Тот учебный год в Ереване был скомканным. Забастовки, демонстрации, митинги… Поначалу сознательно, а по потом уже и из озорства старшеклассники срывали уроки и уходили на Театральную площадь требовать от Горбачева справедливости. Девочка из Сумгаита шла со всеми. Их семью поселили в заводском общежитии на окраине. Добираться до дома приходилось долго, особенно если бастовал городской транспорт. Местным было легче. Почти все они жили в центре, недалеко от школы. К поступлению в вуз готовились у репетиторов.

И вот наступило лето 89-го. На выпускном экзамене по литературе ученица из Сумгаита волновалась, стеснялась, молчала и в итоге не ответила ни на один вопрос. Она собиралась в педучилище где-то на Украине. Нужен был аттестат без троек. Но даже негласная установка районо благоволить детям из Сумгаита не могла спасти ее в такой ситуации. Девочку попросили выйти.

— Почему ты не смогла ничего сказать, не готова? — спросила ее в коридоре Светлана Александровна, деликатно вышедшая следом.

— Нет, нет, нет!!! Я всю ночь не спала, готовилась по билетам! — скороговоркой выпалила девочка.

— Так в чем же дело?

— Побоялась. Там про любовь. Немножко стыдно стало при мальчиках…— смущенно произнесла она, опустив голову с разрумянившимися щеками.

— Хорошо, я сделаю все, что могу, — убедительно произнесла учительница и добавила. — А то, что не могу, хотя бы попробую!

Она долго убеждала экзаменационную комиссию не ставить ей тройку. В ход шла разная аргументация. Но убедило всех искреннее признание ребенка в коридоре. Светлана Александровна, отчаявшись, в конце концов рассказала об этом.

… В день торжественного вручения аттестатов девочка сияла от восторга. Поцеловав несколько раз свою корочку, она подбежала к Светлане Александровне и попросила ее отойти в сторонку.

— Это вам подарок от мамы и бабушки, — с радостным взглядом и просящим тоном произнесла она. — Спасибо вам большое, я этого никогда не забуду! Пожалуйста, возьмите, не отказывайтесь. Это наша самая дорогая вещь.

Светлана Александровна посмотрела на подарок. Это был наполовину пустой флакончик французских духов.

Капли одиночества
Дмитрий Писаренко

Указательный палец вяло опустился на клавишу с точкой и замер. Все. Больше не работалось. Гор смотрел на текст, не замечая букв. Перед глазами всплывали события командировки. Сколько же ощущений еще предстояло перенести на бумагу?! Под вечер эта мысль стала угнетать. Утром казалось, очерк напишется легко. На одном дыхании. Когда же Гор расчехлил старую, доставшуюся от деда пишущую машинку, все фронтовые впечатления показались важными, и он старался подробно описать каждое. Так всегда бывает, когда попадаешь куда-то впервые. Он знал это, но ничего поделать не мог. Гор посмотрел в окно. Шел ливень. Проблески молнии в сопровождении чуть запоздалых раскатов грома озаряли халупки Конда, так хорошо разглядываемые с высоты восьмого этажа. Гор вздрогнул. От порыва ветра по стеклу гулко ударили брызги дождя. Крупные капли тут же расползлись кривыми струйками. «Дождь тоже плачет», — подумал он.

— Горик-джан, выпей мацун, освежи горло, а то все куришь, куришь… Я еще тортик лимонный испекла, поешь, аревит мернем, — послышался неуверенный голос бабушки Анаит, как всегда бесшумно вошедшей в комнату.

— Спасибо, татик. Поставь на стол. Свет когда дадут?

— Соседка сказала — ночью. Всю энергию заводам отдают… Э-э-э… Я понимаю — война, но здесь же тоже люди, а Горик?

Бабушка медленно села на край дивана, сняла очки и ласково посмотрела своими маленькими глазами. Гор достал сигарету.

— Ты бы не курил больше. Ведь обещал же, внучек. Вот и отец твой пока геологом по горам лазил, говорил: там чистый воздух, не вредно. По две пачки выкуривал. А когда перевели под землю, метро строить, там-то сердце и не выдержало. Э-э-э Левик, Левик… Говорил: «Бросить всегда успею». Вот и бросил… нас так рано. Жалко мне тебя, Горик, весь в отца. Вдребезги расшибешься, а что ни попросят — сделаешь. Пожалел бы ты себя. Лучше б о себе подумал. Э-э-э… Горик-джан, аревит мернем, пей мацун, пей…

Гор затушил сигарету, растерянно потер лоб и неуклюже произнес:

— Ладно, ты иди почитай что-нибудь, а я скоро буду. Мне тут в одно место надо сходить…

Бабушка отвела взгляд, махнула рукой, встала, оперевшись на край журнального столика, и медленно пошла к себе на кухню. У Гора не было никаких дел. Просто хотелось побыть одному. Бабушка не располагала к беседе. Для него она была самым добрым человеком, но именно в эту минуту ему было не до нее. Друзья не знали, что он вернулся из командировки, а значит, вечер обещал быть одним из редких, когда можно было погулять в одиночестве.

Гор шагал по любимой улице и вдыхал аромат послегрозовой сырости. С карнизов падали капли, в лужах отражались качающиеся деревья с теребимой ветром листвой. Гор завернул в парк. Здесь когда-то он сделал первые шаги. На центральной аллее было тихо и безлюдно. Лишь в конце, на скамейке, он различил фигуру одиноко сидевшей девушки. «Наверное, симпатичная?!» — оживился Гор. Девушка сидела неподвижно, изредка всхлипывая и вытирая платочком глаза.

— Простите, у вас неприятности? — сам не ожидая от себя такой дерзости, с ходу поинтересовался он. — Может, вам чем-то помочь?

Девушка откинула со лба слипшиеся от дождя черные волосы и вопросительно посмотрела. Гор заметил на ее пиджачке колокольчик с сиреневым бантиком.

— Нет, ничего, — сухо и недоверчиво произнесла она, моментально спрятав глаза.

— Но я же вижу, вам грустно, — не унимался Гор. — Это пройдет. Обязательно пройдет, и все наладится. Вот вы поплакали, и вам же стало легче?

— Я не плакала!

Неожиданно незнакомка отреагировала резко. Гор растерянно улыбнулся и невольно потер затылок.

— Ладно, пусть будет так. Тогда я приглашаю вас в гости. На чашечку чая. Я живу здесь недалеко. Не отказывайтесь, бабушка будет очень рада. Она сегодня испекла лимонный торт, а у вас такой праздник. Поздравляю! Я сам недавно окончил школу, каких-то четыре года назад. Как раз когда события начались. Сейчас учусь в универе, работаю в газете. Знаете, школа для меня была самой лучшей, беззаботной порой. Ну, так как? Идем?

Девушка, до этого несколько раз взглянувшая на Гора, на этом слове вдруг посмотрела как-то странно, потом окинула его с головы до ног и, презрительно улыбнувшись, зло произнесла:

— Я что дура?!

— Разве я вас оскорбил?

— Слушай, иди-ка ты отсюда!

— Хорошо, я просто хотел, чтобы вы не были одиноки… Ведь последний звонок отмечается бурно, с друзьями. Вы же одна… Наверное, поругались?

— Не твое дело!

Нервно выбросив фразу, незнакомка вскочила и, свесив голову, торопливо направилась к выходной арке. Цокая каблуками, перебежала улицу и скрылась за поворотом, обернувшись в сторону Гора лишь однажды. Он пожал плечами и машинально пошел дальше…

— Ахпер-джан! Извини, закурить не найдется? — послышалось из-за кустов, расположенных вдоль центральной аллеи.

Гор присмотрелся и заметил силуэты. Двое парней с бутылкой шампанского стояли под деревом, куда, видимо, забежали, укрываясь от дождя.

— Да, есть.

— Можно две, а то у нас кончились.

Ребята вышли к скамейке. Гор заметил, что колокольчики на лацканах их пиджаков тоже были с сиреневым бантиком. Один, покоренастее, подкурив сигарету, протянул Гору бутылку и предложил:

— Друг, угощайся! У нас сегодня был последний звонок!

— Спасибо… — Гор неуверенно взял шампанское, выдавил из себя какие-то общие слова и глотнул из горла.

— Тебя как зовут?

— Гор.

— Або, Альберт! — коренастый протянул руку. — А это (он небрежно махнул головой в сторону маленького прыщавого друга) Мовсесик, мы его Чутом зовем. Чут, иди познакомься!

Чут подошел с очень серьезным видом, явно желая выглядеть старше своих лет. Крепко пожал руку и с наигранной приблатненностью в тоне и кривизной в губах произнес:

— Мовсес, апэ.

Гор едва сдержал приступ смеха. Сымитировал кашель, быстро сориентировался и завел тему.

— Кстати, я тут до вас девушку встретил с таким же колокольчиком…

— С такими длинными черными волосами? — оживился Або и положил кисти себе на плечи.

— Да, да! На той скамейке сидела. Плакала почему-то.

— Потому что дура! — выпучил глаза Або.

— ..?

— Это подруга моя, Лило. Теперь уже бывшая. С восьмого класса дружили.

— С седьмого, — вставил Мовсесик.

— Какая разница! Этот все-е-е про меня знает, — довольный собой Або кивнул в сторону Мовсеса подбородком.

— Ну и? — заинтригованно спросил Гор.

— Понимаешь, у них семья на этом движении свихнулась! Отец поехал воевать и в плен попал. Над ним там так издевались, что с ума сошел. Когда обменяли, домой вернулся — всех боится. Теперь братья пошли мстить за отца и защищать земли. Она же хотела в медучилище поступать. После уроков даже ходила в больницы, помогала за ранеными ухаживать. Я не пускал, даже бил, но она продолжала. (При этих словах у Мовсесика восторженно засверкали глаза.) А я ей сказал, что как школу закончим, обручимся — и никаких больниц, никаких училищ. А потом поженимся. Отец обещал к дяде отправить. У него в Геленджике большой кооператив. Сегодня из-за этого поругались. Лило сказала, что будет в институт поступать на этих учиться, которые психов лечат, как их…

— Психиатров, — гордо вставил Мовсесик.

— Во-во! Сказала, что отца будет лечить и братьев не бросит, тем более что один уже там в госпитале лежит, с контузией. А на кой мне эти земли, война и сумасшедший тесть?! Поеду я лучше в Геленджик, там телки!

— А как же Лило? — искренне поинтересовался Гор.

— А что Лило? Наберется ума, пожалеет, но будет поздно.

— Ты ж девушку в тяжелый момент одну оставляешь?

— Ничего, не пропадет. У нее здесь верный дружок есть. Он ее никогда не бросит! — Або хлопнул Мовсесика по плечу, тот смущенно отвернулся. — С первого класса в нее влюблен, только она меня выбрала.

Мовсес отвернулся в сторону с видом, что думает о чем-то своем. Альберт продолжал:

— Гор, ты постарше будешь, может, знаешь, может, бывал в тех краях. Говорят, на Черном море армяне успехом у женщин пользуются, правда? Все отдыхающие хотят познакомиться?!

— Наверное… — машинально ответил Гор, не отрывая глаз от щуплой фигуры его приятеля. — А ты что будешь делать, Мовсес?

— Я? — недоверчиво переспросил он. — Не знаю…

— Он тоже из этих, — Або поднял сжатую в кулак руку. — Свихнутый. Тоже хочет в отряд записаться.

— И тоже оставишь девушку в одиночестве?

Мовсес повернулся. Глаза заметно увлажнились. Он шмыгнул носом:

— Можно я на этот вопрос не отвечу… Або, лучше пойдем Лило поищем…

— Зачем она нам нужна!

— Тогда я пошел один… До свидания, — Мовсес протянул Гору руку.

— Стоять, я сказал! Не видишь, с человеком шампанское пьем. Сейчас закончим и двинем.

Но Мовсесик после прощального рукопожатия с Гором крепко вцепился в его локоть и потянул за собой.

— Он в отряд-то хочет записаться только из-за того, чтобы она…

— Ну, хватит, Або! Хватит, прошу тебя. Давай быстрее!

Хмель раззадорил Гора. Ему захотелось продолжить, и он зашагал к любимому пивбару, через улицу от дома.

— Давно не появлялся! — весело заметил буфетчик Сако, протягивая кружку.

— В командировке был.

— В тех краях?

— Да, там…

Дернув бровями и посуровев в лице, буфетчик, оперевшись на стойку, приблизился к Гору:

— Ну, как ситуация? Скоро закончится?

— Все только начинается.

— Ты что? Ведь и Шуши взяли, и Лачин, блокаду прорвали, сейчас туда техника пойдет.

— В том-то и дело. Это уже будут не стычки, а война по всему фронту. У кого мощи хватит, тот и победит.

— О-о-о… Вот оно как… — Сако закивал и зацокал языком.

— У вас что нового? — спросил для разрядки Гор.

— Па! У нас целая история. Мы сегодня такую шутку выкинули — помрешь со смеху! Над Семиком пошутили. Вон, сидит в углу, дурачок, дуется. Хочешь расскажу?

— …

— Пришел он, как всегда, взял себе пиво и сидит, по сторонам головой крутит. Народу немного, работы у меня тоже — дождь ведь. Подзываю я к себе парнишку с соседнего двора. Говорю: «Давай ребят собери — посмеемся». Привел он приятелей, я им втайне от Семика и говорю: «Подкрадывайтесь к нему по очереди и незаметно, из-за спины, по голове щелкайте. Или подзатыльники давайте». Ну, пошло дело. Щелк! Сема обернется — никого. По сторонам смотрит, а мы делаем вид, что ничего не произошло, хотя от смеха давимся. От его глупого выражения на лице! Зазевался Сема, а его еще раз — щелк, прямо в плешь! Наконец заприметил, кто над ним потешается, и говорит Акопу, напарнику моему: «Скажи им, чтобы не обижали». А Акоп ему: «А ты их палкой отгоняй!» Ну, раздобыл Семик на кухне сломанную швабру — и за мальчишками, на улицу. А их там много, и никто его не боится. Давай Сему пинать! Он за одним погнался, а другой его — бац под зад! Семик повернулся, побежал за ним, а тот развернулся и как дал ему между ног! Семик орет, ругается, в общем — комедия!

Гор ненатурально улыбнулся и сел за ближайший столик. Неподалеку в одиночестве сидел Сема. По имени его знали здесь все. Беженец из Баку был чудаковатым. Говорили, что он потерял всех близких во время армянских погромов в 90-м. Маленького роста, худой, смугый мужчина лет сорока, обладатель испорченных зубов и доброй улыбки, Сема с некоторых пор кормился в пивной у Сако и Акопа, где взамен на кружку пива и объедки выполнял всю грязную работу. Над ним часто издевательски подшучивали посетители и сами работники пивбара, а доверчивый Сема смотрел на всех своими безобидными глазами и широко улыбался. А когда он чересчур перебирал и беспокойно шатался между столиками, его просто выталкивали на улицу. И он шел в ближайшую подземку просить милостыню.

Гор посмотрел на Сему. Тот судорожно всхлипывал, наклонившись над своим бокалом с остатками пива. Почему-то только сейчас Гор заметил у его висков множество седых волос. Сжав от обиды кулаки, Семик несколько раз стукнул по столу и поднял голову. Его глаза были переполнены слезами. Вот покатилась первая. Неловко утерев ее рукавом засаленного пиджака, сквозь слезы он разглядел знакомое лицо и неловко улыбнулся. Гор подмигнул, и Сема заулыбался более доверчиво, закивал головой и помахал рукой. Гор предложил сигарету.

— Да-да! Спасибо, цавт-танем, — взяв ее, заикаясь произнес Сема.

Жадно затянувшись дымом и еще раз взглянув на забавного Семика, Гор резко встал и подошел к стойке.

— Сто грамм!

Приподнятое настроение улетучилось: «К черту все, пора домой».

… За дверью послышались бабушкины тихие шаги. Отворив дверь на цепочку и вглядываясь в темноту, она вопросительно посмотрела на Гора.

— Кто там?

— Это я. Открой, бабушка, — выдохнул Гор вместе с запахом спиртного.

— Ой, Горик! А я без тебя совсем заскучала. Одна ж ведь целыми днями… А ты опять выпил? Зачем, ведь не обедал сегодня…

Мягкие руки бабушки погладили его жидкую шевелюру. От прилива нежности он заморгал.

— Бабуль, принеси керосинку, а то не видно ничего. Не пойму, куда делась вешалка.

— Сейчас внучек, сейчас родной.

Под тусклым светом лампы, стоя посреди коридора, бабушка заботливо наблюдала за внуком, скрестив руки на животе и склонив голову. Она улыбалась, но через ее чуть затемненные очки Гор все-таки разглядел капельки слез. Он подошел к окну. На противоположной улице, рядом с пивной, словно на паперти, с протянутой рукой сидел Семик. Но улица была пустынна…

День-деньской
Нелли Мадатян (Геворкян)

Просыпаюсь каждое утро в пятом часу — в доме по соседству петух отчаянно будит дневного бога. Горожане, кто как может, взялись за решение продовольственной программы на уровне своих семей.

С надеждой смотрю на контрольную лампочку, оставленную включенной со вчерашнего вечера. То потухнет, то погаснет, как в старой загадке из далекого детства.

Нехотя встаю с постели. Направляюсь в ванную. Пытаюсь по звукам определить, не идет ли вода из крана, открученного до предела еще позавчера. Умываюсь в тазике, внушая себе с чисто английским спокойствием, что нормальный человек вполне может обойтись и без проточной воды. Воду сливаю в специально отведенное для этого ведро невероятной емкости — в течение дня она может еще пригодиться. Чищу зубы солью — купленная на днях зубная паста, очевидно, была изготовлена в палеозойскую эру.

Иду на кухню варить кофе. Черт! Сухой спирт закончился! На газовой плите, рудиментом торчащей на кухне, сжигаю картонный коробок из-под сухого горючего. Одного коробка хватает на приготовление чашки кофе.

В кофе вместо сахара бросаю диабетическую таблетку. Прекрасная поддержка скудному бюджету: флакон, равноценный десяти килограммам, обходится всего в три с половиной тысячи рублей.

В кухню грациозно вползает заспанный котенок, требуя, чтобы его накормили. Открываю консервную банку, купленную накануне в коммерческом магазине за цену, тождественную стоимости путевки в Дагомыс в период застоя. Котенок без зазрения совести, причмокивая, уплетает полбанки. Имеет на это полное право — он не участвовал в борьбе за демократию, всенародном референдуме и президентских выборах.

Закончив бессмысленную возню по дому, выхожу из квартиры.

Дохожу до второго этажа — зажигаются лампочки. Долгожданный свет! Минуты три раздумываю, вернуться ли домой, наплевав на грозного шефа, и попытаться за счастливое время в 120 минут, отведенное на электричество по графику веерных отключений, проделать все дела — обед, стирка, глажка, купание и пр. Или же, наплевав на дом, спокойно идти на работу. В конце концов суеверие берет верх (возвращаться — дурная примета), и я выхожу из подъезда.

На работу иду пешком — транспорт, если его и дождешься, в этот час надо брать штурмом. Да и сколько можно, выходя из задней двери, гордо поднимать над головой библиотечный билет в красной корочке.

Иду и прикидываю, что выгоднее: экономить на проезде в транспорте или на ремонте стоптанной обуви. Смотрюсь в витрины шопов, сменяющихся один за другим, и прихожу в ужас от собственной гримасы: уголки рта сползли вниз, на лбу недовольно пролегли преждевременные морщины, да и хорошо бы в воскресенье нагреть на солнце воду и помыть голову.

Дохожу до работы, захожу в кабинет — и сразу новость. Приятная! После перерыва будут выдавать зарплату. Бегу к кассе. Простояв пару часов в огромной очереди, походившей, скорее, на былые митинги на площади Свободы (интересно, что такого калорийного ели эти ораторы на завтрак?), получаю четыре девственные пачки с купюрами номинальной стоимостью в 5 рублей. Не возвращаясь в кабинет, ухожу с работы, на сей раз решившись наплевать на грозного шефа.

Иду походкой, напоминающей бег трусцой, в направлении рынка. Перебираю, подобно счастливому Буратино, вариации на тему «Что купить?». Хорошо, что в сумке завалялся целлофановый пакетик из-под французского стирального порошка. Эти французы, вероятно, и не догадываются, сколько полезных вещей они прислали нам в коробке с гуманитарной помощью. В баночке из-под тушенки можно выращивать укроп и петрушку, канистра от растительного масла — незаменимая тара для воды, ну а самой коробки в случае отсутствия сухого спирта хватило бы для приготовления кофе на весь наш многоэтажный дом. Вот они, долгожданные положительные эмоции! Пусть не каждый день, пусть крайне редко, но мы еще не разучились радоваться!

Отворачиваясь от дорогущих гамбургеров и мороженого, уверяя себя, что это — сплошной сальмонеллез, влетаю на рынок, остановив свой выбор на картошке, маргарине и яйцах, постоянно приоритетных в дилемме «яйца — сыр». Через полчаса выхожу с рынка с тем же целлофановым пакетом в сумке: минимальной купюрой, вращающейся в обороте на рынке, сегодня оказался червонец.

Со сведенными на нет положительными эмоциями бреду к магазину, получаю четвертую часть чего-то, условно называемого хлебом, отовариваю свалявшиеся пожелтевшие талоны на рис и сигареты. Хорошо, хоть в магазине нет табу на «трешки» и «пятерки».

По пути домой захожу подряд во все торговые точки и тщетно пытаюсь укрупнить деньги. Под конец, виновато улыбаясь, захожу в коммерческий магазин за очередной банкой консервов для котенка и вступаю в длинные и безрезультатные переговоры. Хозяин, скорее, согласен отдать эту злосчастную банку просто так, нежели снизойти до такой мелочи, как пятирублевая купюра. В силу того, что мы с ним мыслим разными категориями, приходится расстаться, не придя к общему знаменателю.

Плетусь домой без задних ног с нехитрыми покупками. Только в полутемном подъезде вспоминаю о так и не купленном сухом спирте. Ладно, ерунда! Котенок доест свою рыбу, а утренний кофе сварить не проблема.

Включаю контрольную лампочку, откручиваю до отказа все краны, плюхаюсь на диван и долго таращусь в сумерки. Казалось, прошло совсем немного времени. Но что это? «Ку-ка-ре-ку!»

Хачатурян
Сусанна Арутюнян

Был второй день после возвращения из прекрасного города Парижа в не менее прекрасный город Ереван. Начало 90-х годов. На меня сразу же обрушились всевозможные бытовые неурядицы — отсутствие воды, света, газа, отопления, лифта. Обычная процедура утреннего туалета превращалась в колоссальную проблему… Ничуть не теряя оптимизма, взяв полотенце и ведро, я решительно спустилась пешком с седьмого этажа во двор в поисках воды. И не напрасно: внизу, где рыли яму, неизвестно зачем бил фонтанчик пресной воды. Рядом кипела стройка, воздух был наполнен пылью и запахом чего-то жженого… Я радостно бросилась к живительной воде, присела на корточки, пытаясь умыться (вода била низко из ямы), и вдруг заметила, что к источнику тянется крупный мужчина с густой шевелюрой. Когда он поднял голову, я опешила. Я не поверила своим глазам. Это был известнейший дирижер Эмин Хачатурян — племянник Арама Ильича Хачатуряна, унаследовавший не только внешнюю схожесть с великим композитором, но и музыкальное дарование.

Трудно было осознать происходящее: окружающая обстановка и присутствие в ней знаменитого дирижера никак не сочетались. Человек, часто появлявшийся на центральном телевидении, дирижировавший лучшими симфоническими оркестрами, всегда подтянутый, во фраке и бабочке, оказался рядом со мной в самом пекле ереванской жары у грязной ямы. Так же, как и я, он, накинув полотенце на плечо, набирал воду. На секунду окинув друг друга понимающим взором, мы интеллигентно поздоровались (почему-то по-русски), и я, до конца не поверив своим глазам, понуро побрела к подъезду. Надо было еще и дотащить ведро воды пешком по лестнице на седьмой этаж… Породистое лицо у грязной ямы я запомнила на всю жизнь. Оставив обустроенный московский быт, Эмин Хачатурян принял предложение руководить симфоническим оркестром Гостелерадио Армении, хотя в тот период был главным дирижером Российского Госсимфонического оркестра кинематографии. Он переехал в Ереван, женился на молодой армянке.

Восьмая зима
Ван Новиков
(перевод Ованнеса Азнауряна)

Война питается войной.

Шиллер

Война родилась, пожалуй, когда… Каин убил своего брата Авеля. Потом сын убил отца, отец — сына, нация убила нацию, и война становилась больше, старше, однако не старела и не умирала. Наивная часть человечества надеется, что кошмар, называемый войной, когда-нибудь исчезнет с лица земли. Подобно слезе, родившейся из боли, но в конце концов иссякнувшей; подобно ненависти, вспыхнувшей из праведных или ложных мгновений, но потухшей от дыхания времени… Увы…

Была война. Которая на Земле? Кто считал?..

Была война, и горестное молчание омрачало будни некогда жизнерадостного города. Осенние тополя проливали на город златоперые слезы, сплетая похожие на молитвы песни о своих погибших сыновьях. Подобно гонимым ветром листьям, люди шли, сами не зная в каком направлении. Даже дети, рано повзрослевшие сразу на десять и более лет, смотрели с серьезными лицами друг на друга и на мир. Была война…

Ее лицо маленький Самвел видел лишь на экране телевизора. Красное зарево, ужасное громыхание, кровь, брошенные на землю посиневшие лики…

— Кто они, отец? — спросил он и получил короткий, сдержанный ответ:

— Погибшие.

И сын представил, что смерть, должно быть, похожа на некий сон.

— А почему лица посиневшие?

— Их избили и замучили до смерти.

— Зачем?

— На войне убивают.

Значит, избивающие их люди были злыми. Злее, чем его отец теперь, который, выпивая почти каждый день, матерится и беспощадно избивает его и младшего брата.

С того дня ночь стала для Самвела самой нелюбимой частью суток, потому что ему снился один и тот же сон — посиневшие трупы…

Утром проснулся рано: должен был пойти за хлебом — в очередь. Когда впервые было сказано, что именно он должен отныне ходить за хлебом, мать запротестовала, но отец рявкнул на нее:

— Заткнись! Пускай научится выживать в этом пустом мире.

Хлеб давали по талонам. Очереди бывали до самой полуночи, но даже простояв столько, некоторые возвращались домой ни с чем. Чтоб избежать этого, мальчик ночью почти не спал, ждал первых петухов, чтоб быстро одеться и выбежать из дома. Знал: вернется ни с чем, отец изобьет… Наскоро умывшись, Самвел вошел в кухню в надежде найти что-нибудь пожевать, но ничего не было. Вечером не выдержал и съел свою порцию утреннего завтрака… Взгляд упал на кофейные чашки, оставшиеся на столе. Быстро слизав сладковатую гущу, услышал за собой стон матери. Значит, и ей не спалось… Поцеловав мать в щеку и оставив за собой ее второе стенание, выбежал на улицу, крепко держа в руке сумку, в которой был талон.

«Как хорошо!» — довольный сам собой, что рано проснулся, подумал он, еще издалека увидев, что перед магазином никого нет.

Пошел, встал прямо перед окном, откуда продавщица выдавала хлеб тем, кто протягивал талон. Однако вскоре радость померкла, когда из-за угла появилась группа знакомых парней во главе с Толстяком. Он и этот богач (богач во время войны?!) не любили друг друга. Толстяк не упускал случая поиздеваться над ним. Самвел от чувства тревоги даже забыл, что секунду назад дрожал всем телом под ледяным ветром. В воздухе чувствовалось дыхание раннего снега. О, как же ненавидит Самвел зиму!.. Он в старой легкой курточке, летних туфлях без носков. В спешке забыл о них.

Группа приблизилась, и послышался глумливый вопрос Толстяка:

— Ребята, кто из нас первым будет в очереди?..

«В его теплом пальто поместятся трое таких, как я», — несмотря на серьезность положения, подумал Самвел, а потом, вспомнив про вопрос и понимая, что на уме у Толстяка, твердо сквозь зубы бросил:

— Первый — я!

— О-о-о-о! Ты? — как будто удивился Толстяк. — С чего ты взял?

— Я раньше вас пришел.

— Но кто видел, что ты пришел первым, а не Понч? — уже получая удовольствие от происходящего, Толстяк показал на криво улыбающегося друга.

— Главное, что я знаю… — опять коротко бросил Самвел.

— Твоего «знания» слишком мало, понятно?

Кольцо угрожающе сжималось вокруг него. Он уже чувствовал над своей головой дыхание распоясавшейся шпаны — старше его на два-три года. Восьмилетний мальчик принял стойку боксера…

— Ну! Отойди от дверей… Слышишь?

— Не отойду.

Он не боялся побоев. Отец столько его избивал, что он научился не чувствовать боль. Стали сыпаться удары, но Самвел сопротивлялся, подобно смертнику. Казалось, на теле не осталось больше живого места. Присел у окна, стараясь держать между коленями голову, пока не появятся люди, пока не спасут… Когда кровь из носа и головы обагрила одежду мальчика, группа мало-помалу успокоилась. Его ослабевшее тело оторвали от земли и поволокли подальше от магазина, потом сами вернулись и встали на место побежденного. Сидевший на краю тротуара Самвел заплакал от обиды. Потом, остановив кровотечение, незаметно подошел и встал в конце очереди, уже успевшей образоваться и вытянуться за это время… Однако, когда до него дошла очередь, оказалось, что хлеб закончился. Сразу подумал об отце: убьет ведь… если не будет трезв… Увидев, как побелело его и без того бледное лицо, продавщица участливо покачала головой.

— Кто там? — спросил отец, угадав, что дверь отворилась, и по хриплому звучанию его голоса мальчик понял, что тот успел выпить, «точно по графику». Понял и ужаснулся.

— Это я, отец, Самвел… — почти заикаясь, полепетал мальчик и удивился, насколько быстро тот оказался перед ним…

— Где то, что ты принес? — зашикал он, разглядывая пустую сумку.

— Отец… Хлеб… Отец, я не виноват… Я рано ушел…

Он успел закончить мысль. От удара в ухо упал на пол и, стараясь изо всех сил не потерять сознание, быстро-быстро встал на ноги:

— Клянусь тобой, отец, хлеб закончился, до меня очередь не дошла… Тобой клянусь!

— Закончился, купил бы из другого магазина, дурень! — заорал неунимавшийся отец, ударив ногой по животу сына.

«Господи, Боже, — подумал Самвел, — ведь он до войны не был таким. Выпивал, конечно, но не бил. До контузии… Состояние такое тяжелое, что его и на службу не берут. Стал законченным пьяницей. Ах, хоть бы мать рано вернулась домой, остановила бы избиение… Для одного дня это слишком, сил не осталось, сейчас сознание потеряю…»

— Пойду, отец, сейчас же пойду в другой магазин. Носки надену, пойду… ноги очень замерзли…

Мальчик убежал. Уже шел дождь со снегом, и с ним дул пронизывающий все кости ветер. От боли и холода все тело ныло. Он шел, не зная куда и зачем. Казалось, не он шагал, а кто-то сзади его подталкивал. Дальше и дальше. Спешили обремененные своими заботами люди, почти не обращая на него внимания. Побывал в двух-трех магазинах: опять не повезло. Уже был вечер. Шел сквозь сумерки, как вдруг на асфальте заметил хлебный огрызок. Силы покинули его, и он рухнул рядом с брошенным («Возможно, рукой такого, как Толстяк», — подумал невольно) куском хлеба. Внутри Самвела началась какая-то особая борьба. В нем боролись два несовместимых чувства — стыда и искушения… В конце концов решился («Черт с ним!»). Украдкой посмотрев по сторонам, мальчик протянул руку и, схватив кусок хлеба, быстро поднес ко рту. Может, подумал он, преодолевая отвращение, этот кусок, впитавший в себя чужую слюну, придаст ему сил вернуться? Мать, наверное, уже дома и, не находя себе места, ищет его… Пожалел ее и энергичнее зажевал «чужой» кусок. Доев, Самвел пожалел, что нет еще одного — не так бы чувствовал обилие слюны во рту. Постанывая, посмотрел вокруг — ни людей, ни какого-либо движения. Просто одна из улиц заснувшего города с единственным магазином и небольшим населением; думал, вдруг здесь найдет, что искал. Увы… Захотел встать — не смог. Дерево напротив затанцевало на месте… Снова попытался подняться, и опять не получилось. Только заметил, что дождь прекратился и идет настоящий снег — большими-большими хлопьями. Вскоре его завалило снегом. Первый снег был очень красив на асфальте. Он мягкой белизной покрыл ямы, образовавшиеся от артобстрелов. Вдруг асфальт показался мальчику подушкой. Вот сейчас… положит голову на нее и немного отдохнет. Соберется с силами и пойдет домой. Мать, наверное, плачет… Сейчас… закроет глаза, еще чуток отдохнет. Крепче прижав к себе бесчувственные от холода ноги, удобнее положив голову на «подушку», мальчик зашептал о том, как жалко мать, что она сейчас ищет его по всем улицам…

Это была последняя мысль, посетившая его перед тем, как он замерз.

Война.

Недожитая восьмая зима.

Сорок квадратных метров осени
Айк Мелконян

Солнце, вопреки ожиданиям, снова поднялось над горизонтом. Опять я увидел этот круглый, едва светящийся, но не обещающий тепла багровый диск. Уже второй месяц мне не верится, что он выползет из-за горизонта следующим утром. Не удивительно. Ведь наступила Эпоха Перемен. А с ней и зима. Проклятая зима!!!

Все изменилось в одночасье. Жизнь стала похожа на плохой постапокалиптический фильм, где нет главных героев, одни только актеры второго плана. И серость…

По привычке взглянув на будильник, я тут же себя поймал на мысли, что торопиться уже некуда. Завод стал уродливым скелетом испустившего дух чудовища, и спешить туда уже не было смысла, разве только чтобы узнать, что будет дальше с нами. Но ответ на этот вопрос руководство, скорее всего, еще само не знало, так что можно было прийти и попозже. Рука по привычке потянулась к стакану на прикроватном табурете, но глотнуть воды не удалось — вода в стакане замерзла. Заставив себя вылезти из-под одеяла, посмотрел в зеркало: да… выгляжу неважно. Опять спал в пальто. Хорошо, что друзья не видят меня сейчас: похож на бомжа! Небритый… Хотя многие из них сами в пальто явно спали, что поделаешь, если в спальне ниже нуля?!

Кухня тоже не порадовала — она выглядела как пустой холодильник, разросшийся до размеров квартиры. Груда немытых тарелок в раковине — нет воды. И жестяная печь… Холодная. «Надо бы затопить ее, — подумал я, но, глянув на запасы дров, добавил, — когда найду чем…»

Дома никого уже не было: отец, скорее всего, пошел достать дров, а мать с сестрой снова отправились к хлебному магазину проверить нашу очередь — я стоял там всю ночь и вернулся оттуда лишь пару часов назад. Но, если честно, надежды на сегодня было мало. На ум почему-то пришла пекарня около завода. Там, правда, была своя очередь, но, к сожалению, дождаться хлеба было практически невозможно: как только к окошку поступала партия хлеба, блатные и «знакомые» тут же выскакивали из дежурящих неподалеку машин и буквально сгребали большую часть на глазах у негодующей очереди. Случались, конечно, и драки в попытках отстоять справедливость, но в целом, увы… наглость все же брала верх. Сколько раз я, отстояв по нескольку часов, уходил ни с чем!

Получить в лучшем случае один бледный, синюшный матнакаш3 после суточной очереди на морозе!!! И то… последний принесенный хлеб и вовсе невозможно было есть! От него пахло химикатами! От этих мыслей я невольно сжал кулаки. Надо что-то делать!

Всю двухчасовую дорогу до завода, поскальзываясь на льду и проклиная все на свете, я думал о хлебе. Пройдя через проходную, направился в электроцех — узнать новости.

Электрики и инженеры сгрудились у костра из промасленных картонок, разожженных прямо в центре цеха. Говорили о войне… Я подошел и протянул озябшие пальцы к языкам пламени.

— Чего такой хмурый? — спросил один из старших электриков.

— Да… снова всю ночь в очереди простоял, а хлеба до сих пор нет. Наши еще не вернулись домой, видно, стоят еще.

Электрики заговорщически переглянулись.

— Слушай, — сказал один из них, — ты тут самый молодой… Давай-ка одно дело провернем? Хлеб нужен?

Я резко обернулся к говорящему:

— Конечно! А что за дело?

— Есть одно предложение… так сказать, бартерный обмен. Сможешь провернуть?

— Ну… я не знаю… Никогда не пробовал. А что надо делать?

— Слушай, я тут вчера говорил с кочегаром хлебозавода… Так вот, они паек хлебом получают! А мы сигаретами! Смекаешь?!

— Ну да… Так в чем тогда проблема? Обменяемся! — обрадовался я.

— Не все так просто! Они не могут обменять паек вне завода — ты представляешь, что начнется, если увидят?! А на заводе тоже, патруль ходит… Да и через стену там надо перелезть, нам не под силу! Ну? Возьмешься?

Все испытующе посмотрели на меня. Очень не радовала перспектива делать что-то «незаконное», за что может схватить патруль, но образы людей, дни напролет стоящих на снегу, переминаясь с ноги на ногу, тоже не выходили из головы…

— Надо попробовать, — неуверенно ответил я. — Не попасться бы…

— Не дрейфь! Просто будь осторожнее, и все! — сказал подбадривающе другой электрик. — Будь я помоложе, сам бы слазил туда…

Долго уговаривать не пришлось. Я переоделся в рабочий бушлат и спецовку, рассовал сигареты по карманам и пошел с одним из электриков к забору.

— Смотри, вот отсюда вскарабкаешься по стене, дальше, цепляясь за сетку, поднимешься до крыши подстанции, ну а там уже все легко…

— Ладно, — ответил я и начал уверенно проходить весь описанный путь по уровням, почти как в компьютерной игре, когда у тебя есть подсказки. Спустившись по «ту» сторону забора, я, вопреки ожиданиям, попал не на хлебозавод, а в простенок между двумя заводами шириной метра три-четыре, длиной метров в десять. На «нейтральную полосу». Это сравнение тут же родилось в голове. И самое удивительное: на «нейтральной полосе»… была глубокая осень! Листья, упавшие с растущих тут же четырех деревьев, покрывали все ее пространство. И не было снега! Видимо, проходившая тут теплотрасса создала свой, уникальный микроклимат. И еще здесь не было мусора и грязи, как будто сорок квадратных метров ничейного осеннего леса случайно забыли между глухими стенами серого, сошедшего с ума города. Сбитый с толку неожиданной находкой, я полез на стену хлебозавода, к большой дыре в сетке.

— Видать, уже нахоженная тропа, — подумалось вдруг.

Подтянувшись, я осторожно заглянул через сетку во двор хлебозавода. Тихо. Патруля нет. Я прикинул в уме, за сколько времени смогу слезть, добежать до кочегарки и вскарабкаться обратно. Ну, с богом! Я рванул изо всех сил, перелез через стену и спыгнул вниз. Сердце бешено колотилось. Мне казалось, что сейчас из-за угла выйдет патруль и схватит меня.

Кровь стучала в висках. Я добежал до кочегарки и нырнул в темноту. Когда глаза привыкли, я разглядел старого человека, дремлющего у горячей печи.

— Ты Карлен? — выдохнул я.

— Да, — ответил старик, спросонья разглядывая меня. — Чего надо?

— Я от Артака тут сигареты принес, на обмен.

Старик достал из-под стола картонную коробку, замотанную старым пледом.

— Вот, держи. Еще теплые! Завтра к часу приходи… Только что из печи будут!

Он достал семь матнакашев и помог уложить их в тряпичную сетку. Я, пьянея от запаха свежеиспеченного хлеба, протянул ему семь пачек сигарет. Обмен состоялся.

— Подожди тут, — сказал старик. — Я на улицу гляну.

Он вышел на улицу и появился через пять минут.

— Все чисто! Иди!

Я осторожно высунулся на улицу. Кроме серой зимы там по-прежнему ничего не было. В сопровождении кочегара я дошел до дыры в сетке и, пока он «стоял на шухере», перебрался в ничейный мир.

Здесь все было так же здорово, и не хотелось уходить. Я позволил себе минут десять побродить по опавшим листьям и, распростившись с «затерянным миром», тем же путем вернулся в серую действительность, победно неся добычу — ХЛЕБ!

Ребята в цеху встретили меня одобрительными возгласами:

— Молодец! Вот видишь, у тебя все получилось!!!

В этот день каждый из нас понес домой по хлебу! Вечером дома был настоящий праздник: в очередной раз мама и сестра, простояв в очереди и вновь не купив хлеба, внезапно увидели дома матнакаш.

Так я стал курьером, ежедневно совершающим обмен и добывающим Хлеб. Но, скажу честно, не только хлеб теперь манил меня…

Рассказы
Нарине Карамян

Что я помню

Что я помню из того времени?.. Сейчас я постепенно погружаюсь в картины прошлого, как в ледяную воду. Коркой забвения я закрыла вход туда. Я ныряю, пласт за пластом память выдает, уточняя год, возраст, время года… Ухожу на дно. Попытка описать — выдавить из себя словами эти чувства, ситуации, картинки. Это больно. Всеми силами не хочется туда возвращаться, хотя было и много хорошего, радостного. Была бескорыстность в отношениях, реальная помощь другу другу, щедрость души. Все было настоящим, без прикрас, как на войне. Каждый день проживали как последний. Нас всех, кто вместе пережил эти годы — и армян и иностранцев, живших рядом с нами — это обогатило и закалило на всю жизнь. Сделало навсегда другими. И все же… Я все откладывала возвращение туда. Эмоционально это всегда больно. Как будто кто-то долго унижал наше человеческое достоинство. Я грустнею, молчу и ухожу в себя. Когда болит, и рассказывать об этом не хочется. Все еще болит… Что же я помню?

Свечи на столе

1996 год. Трудности за плечами. Мы выкарабкались. Я уже знаю, что этот кошмар в прошлом. Сейчас я получаю второе образование в университете в Будапеште. С подругой-армянкой с нашего курса и нашим преподавателем мы заходим в кафе обсудить что-то по темам. Любезный официант с наступлением сумерек зажигает свечи на нашем столе. Мы с подругой, не договариваясь, как ошпаренные, вскакиваем из-за стола. Становится дурно физически. Изумленный профессор ничего не понимает, как и официант.

— Пожалуйста, задуйте свечи и включите электричество! — настаиваем мы.

— А что случилось? — недоумевает наш профессор…

— Извините, у нас плохие воспоминания связаны со свечами… — приходится какое-то время объяснять ему, что для нас значит сидеть при свечах. Мы сами после первого шока и своей реакции начинаем понимать, что вид свечи привел нас в ужас! Для нас это совсем не романтично. Мы больше пяти лет просидели при «таком освещении», у керосинок, иногда слабых аккумуляторных ламп… Наши свечи, которые мы умели делать сами из растаявшего воска в специально придуманных формах, мы использовали по прямому назначению, а не для красоты. И все, что теперь хотим, — видеть яркий электрический свет после наступления темноты. Освещение, достаточное для нормального функционирования человека в темное время суток, чтобы быть в состоянии читать, писать, разговаривать, видя отчетливо лица друг друга, готовить еду, стирать, смотреть телевизор — да заниматься любой мелочью, которая в глазах других, не испытавших ограничений во всем, кажется ерундой.

Прошло больше 10 лет, пока я сумела преодолеть эти последствия блокады — смогла выдерживать выключенный свет в комнате, когда вносили торт со свечками, ради красоты ставить на стол свечи или не бояться, что свет может не включиться, когда нажимаешь на выключатель…

Ванна горячей воды

А до этого был 95 год. После 88-го я не выезжала за пределы Армении. А тут по работе командировка в Европу — в Германию. Мой отель в Мюнхене. Вокруг город в огнях, с освещением, люди пьют пиво и кофе в кафе, веселятся… Они даже не знают, как здорово, что могут так спокойно проводить свой вечер! В моем родном Ереване мы уже много лет так не делаем… Все это входило в мои легкие, как свежий воздух, пьянило. Что самое первое я делаю после дороги, попав в свой номер? Я осматриваю ванну. Открываю кран с горячей водой. Оттуда бежит вода полным напором. Я наполняю ванну. Окунаюсь в нее. Плескаюсь, медленно, с удовольствием, без спешки… Поверьте, больше никогда в жизни я не испытывала такого удовольствия от ванны с горячей водой, как тогда. Это было невероятно! Это была роскошь! Такой подарок себе!

Дома в те годы мы провели трубы от печки на кухне через отверстие в форточке в ванную комнату, которая была рядом с кухней. Туда и обратно… В этом было спасение. Мы устраивали банные дни… Растапливали печь, согревали на нем воду в ведрах и по очереди купались. Пока от печки шло тепло и можно было догола раздеться. Разводили кипяток холодной водой и купались одной рукой, другой поливая себя из кружки. Мыть голову одной рукой неудобно. Но других вариантов не было. На огромной скорости вытирались — поскорее бы одеться и не околеть. Садились на кухне пить чай из любой бурды, которую доставали. И в одежде — в постель.

«Լո՜ւյս, արի՛» («Свет, приходи!»)

Мы сидим на кухне, как всегда. В других комнатах делать нечего. Там холодно и темно. Мы открываем двери в спальни ближе ко сну, чтобы тепло с кухни немного перебило низкую температуру и легким не больно было дышать. А здесь, на кухне, жить можно. Мы все размещаемся на табуретках на 5-6 метрах кухни — естественно, вокруг печки, самого теплого угла, когда есть дрова — домочадцы, друзья, соседи. Кто только пришел с улицы или замерзает, садится ближе к печи. Так мы по очереди меняемся местами. Народу постоянно много, от пяти до десяти. У кого есть дрова, к тем и ходят. В самую холодную зиму у нас перезимовал наш друг: от нас ближе было ходить на работу, да и легче справляться с бытом сообща. Да и как выжить одному в отдельной квартире? Заходят соседи, армяне из Сирии, и другие погреться и поделиться новостями. В эти годы они переехали в Армению и не уехали обратно, несмотря на все тяготы.

Ходим пешком километрами — транспорта и машин нет или почти нет. На это не рассчитываем, только на себя. Приходить можно в любое время суток, можно переселиться на зиму к друзьям, которые смогли достать то, что можно жечь в печке. Каждый приносит, что смог достать: охапку дров, кусок древесины на разделку в печи, банку тушенки, выпивку, варенье, печенье, хлеб…

По вечерам мы все делаем вместе на кухне под светом керосинки и свечей: едим (когда есть что), угощаем, беседуем обо всем на свете, на самые возвышенные темы о законах мироздания, спорим о том, что происходит в мире, с нами и в нашей стране; я много вяжу — невозможно часами сидеть без дела и ждать, когда дадут свет. Смеемся, шутим, рассказываем последние анекдоты, поем песни под гитару, пьем разное: вино, коньяк, водку, но больше чай.

Более всего нас волнуют мировые темы: создание и падение цивилизаций, куда движется планета Земля и какое нас ждет будущее — все человечество и каждого в отдельности. А также — смогли ли на самолетах перевезти бензин и керосин; как использовать альтернативные источники энергии; какие новости с войны — наступление или отступление; кто еще из друзей ушел добровольцем; произошел ли очередной взрыв на линии газопровода; кто может называть себя армянином, а кто нет… Читаем стихи. Муж иногда уходит с фонариком к полкам с книгами за очередной, и беседа продолжается.

Мой сын, с двух лет растущий в этих условиях (сейчас мы таких, как он, называем поколением темных, холодных лет), живо принимает участие в общении взрослых, слушает, играет у меня на коленях, пока я вяжу, поворачивает рукой мою голову к себе, чтоб привлечь внимание и вставить слово в разговор взрослых друзей. Он радуется каждой мелочи, «приходу света», горячему чаю с домашним джемом — словом, чувствует себя частью этого магического действа в полумраке и не хочет спать.

У нас ритуал. Время от времени мы призываем свет: «Լու՜յս, արի՛» («Свет, приходи!»). В этом тоже есть магия: мы напоминаем свету о себе и призываем его прийти к нам — мы здесь, мы существуем, мы ждем твоего прихода! Для нашего сына это веселая игра. Он хлопает в ладоши, когда мы устаем от кромешной темноты за окном, и выкрикивает: «Свет, приходи!» Как будто обращается к человеку. Как Деда Мороза дети зовут. И призыв ребенка, как это ни удивительно, чаще всего срабатывает! И когда уж очень невтерпеж, мы ему говорим: «Попроси ты, у тебя лучше всех получается». Или «подтасовываем карты» — просим его звать свет уже ближе к тому времени, когда ожидаем включение на час или два, чтобы он обрадовался. Все выключатели уже на старте, все включены, чтоб не пропустить желанный момент. И вот чудо! Свет! Пришел…

В этот час или два начинается суматоха и беготня… Все вскакиваем с мест. Каждый знает свои обязанности — у нас разделение труда. Тут же кидаемся делать все скопившиеся дела. На электрические плитки ставятся кастрюли с обедом. Нужно успеть помыть гору посуды, сделать стирку, зарядить аккумуляторы… С замиранием сердца ждем, когда свет снова отключат.

Наш малыш с 3 лет уже умеет старательно делать свечи из растаявшего воска, аккуратно округлять их в изготовленной нами форме и после остывания. Раздувать огонь в печке, правильно класть дрова. Он мой помощник во всем. Никакого баловства или капризов обычных детей — для всего этого нет ни места, ни возможности. Он и в школу пойдет, делая домашние задания вечером под светом свеч и керосинок… В школах будет холодно, дети будут сидеть на уроках в пальто, шапках и перчатках, будут долгие каникулы зимой из-за отсутсвия отопления… и еще другое… у лишенного многого в детстве поколения «темных лет». Раньше они этого не знали. И мы не знали. Помню до сих пор, как мой сын однажды сказал бабушке: «Холодно, голодно». Мы смеялись и не понимали, почему он так сказал: сейчас уже не военные годы! Вернее, конечно, война идет, но не в родном городе… Может, это было его ощущение ситуации вокруг, которое он выразил с детской простотой?..

«Հայր մեր» («Отче наш»)

Как будто и природа отвернулась от нас — зимы в эти годы были одни из самых холодных в Армении: 20º, 25º, 30º мороза и снег валил так часто. Ереван стал темный, весь в снегу и гололеде, опустошенный, как город-призрак.

Нехотя ложимся спать рано — лучше встать со светом солнца. Простыня неприятна, пока не согреем ее теплом тела. Забираемся в холодную постель… в одежде в несколько слоев, в шапке, кутаемся в два-три шерстяных одеяла. Холод постельного белья сбиваем грелкой или бутылкой с горячей водой. И только дыхание под одеялами немного расслабляет мышцы и согревает.

Болеем не много: ходим немало километров за день в отсутствие транспорта и машин и предельно мало кушаем — получается нечто из области пропагандируемого сегодня здорового образа жизни. Но когда болеем… Зимой холод не выходит из тела, он до костей проник, мы не отогреваемся… кажется, сдохнуть можно — так сильно болезнь сваливает в таких условиях.

Сын спит между нами — один согреться не может. После привычных сказок и песен каждый день перед сном мы вместе с ним вслух произносим «Отче наш». Моя единственная надежда. К кому еще я могу обратиться за помощью? На кого уповать? Каждый день засыпаю с надеждой и уверенностью, что все это скоро кончится, и мы заживем, как раньше. Но однажды я сдаюсь. Вера меня покидает. Я очень сердита. У меня свой разговор с моим Господом. Под слоями одеял я сжимаю руки в кулаки и в уме произношу с угрозой:

— Сколько так может продолжаться???! Хватит! Я больше не могу! Больше никогда мы не будем нуждаться и голодать!!! Слышишь? Больше никогда!

Из этих лет во мне остался животный страх перед холодом и зимой. Почему-то все картины тех лет возникают в памяти с зимним пейзажем. И мы в этой зиме, как капуста, в одежде в несколько слоев (это все, что могло тогда согреть)… Как будто и не было лета или весны…

Мокрый черный хлеб

Ввели талоны на хлеб. На армянском «иди поешь» или «ты ел?», если дословно перевести, будет «иди хлеб поешь» и «ты хлеб ел?». Мы — хлебосольный народ, гостеприимный, и сами много хлеба едим, мы его любим. У нас глубокая связь с культурой хлеба, начиная от земледелия и заканчивая его приготовлением. Ничто не может заменить нам хлеб.

Муки нет, еды нет. Иногда мы печем хлеб на печке из старых запасов муки или когда достаем ее. Дежурим у хлебного магазина сутками, по очереди. То я хожу постоять в очереди, то муж (по ночам — он). Номер в очереди пишем на руке ручкой, чтоб не было сомнений у ждущих. То, что получаем по талонам по граммам на количество людей в семье, с трудом можно назвать хлебом. Он черно-серый, мякоть мокрая, и внутри чего только нет. Но голодные едят все.

Полки магазинов пусты. Спасает картошка, которую закупаем мешками на зиму, и рыба сиг из Севана. Ее продают и свежую, и копченую. Крупы, макароны, мясные изделия, как деликатес, — по редким праздникам, когда достаем. Джемы и варенья домашние, сушим баклажаны и грибы, делаем соленья и много закатов из овощей. Посчастливилось купить из магазина консервированный полуфабрикат какой-то крупы с мясом в 3-литровых банках. Его я варила по частям и перемешивала с отваренной гречкой из запасников — получалась съедобная каша посытнее на обед.

А сегодня дрова кончились, достать пока не можем, муж на работе, свекровь больна, готовить не на чем. Телефона тоже нет. Но у друзей с семьями всегда кто-то дома бывает. И мы на ура вместе с сыном, кастрюлей и заготовкой еды на санях спускаемся к друзьям, живущим несколькими остановками ниже от нашего дома. Да, жена с детьми дома. И есть что топить. Я варю то, что можно считать съедобной кашей. Потом мы тщательно заворачиваем кастрюлю в одеяло, чтоб по дороге не остыла. И-и-и домой! Почему-то эта картина сильно врезалась мне в память… Вверх по улице по гололеду и снегу я тяну сзади сани с моим сыном и с драгоценной кастрюлей еды в одеяле…

Проводы

— Я хочу быть вашим сыном — усыновите меня! — говорит Карен. Мы с ним встретились во время трехдневного путешествия в Арцах на автобусе с группой сотрудников армянского института языка. Поздняя золотая осень. Карен — юноша лет 16-17, высокий, стройный, смешной. Очень покладистый. У него светло-каштановые волосы, красивое лицо с большими глазами. В группе, к которой мы присоединились, все патриоты, знатоки истории и культуры Армении. От них мы научились многим народным песням. Всю дорогу поем. Карен еще и прекрасно танцует народные танцы: гибкий, подвижный, он один из участников ансамбля народных песен и танцев.

— А что! Мы готовы усыновить тебя. Принимаем в свою семью, — улыбаемся мы. Карен не уживался в новой семье своей матери с отчимом, был больше на попечении бабушки. У него еще и сестра младше него. Такому пополнению мы только рады. Тем более что я сама жду ребенка. И если бы в момент скачков по ухабам и по поворотам нашей дороги в старом желтом автобусе я бы не сказала, что меня тошнит — никто бы и не догадался.

Мы обустраиваемся на ночлег в залах клубов и школ. Много общаемся с местными армянами. Фотографируем памятники армянской архитектуры — для этого мы и пришли, открываем их для себя. Ходим по этому зеленому краю, туман нас принимает в себя, затем движется дальше. Но самое ценное — мы обретаем новых друзей, единомышленников по ценностям и понятиям. И Карена.

Многие из нашей группы позже станут лидерами движения за независимость Армении, возможно, в чем-то совершат ошибки. Или настанет их звездный час. Позже один из них будет застрелен — самый шутливый, любезный, мягкий — мы закатывались от его шуток… Его именем назовут школу рядом с моим теперешним домом. Мы с мужем разведемся, я перееду в другие дома и страны, буду много ездить. Нас раскидает по жизни, а многих по странам. Но этого мы пока не знаем — еще 1986 год.

По возвращении Карен часто заходит к нам домой. Делится новостями, обсуждает, что его тревожит, берет книги — мы ему всегда рады. Он позитивный, оптимист, всегда с улыбкой на лице, вокруг него движение и смех. Он как солнышко! И вот как-то раз Карен сообщает, что его забирают в армию…

Через два года кто-то стучит к нам в дверь. Заходит возмужавший молодой человек в военной форме… Наш Карен! Еще более высокий, более серьезный, мужчина… но такой же балагур. Он прослужил два года в Афганистане и, слава богу, вернулся к нам живой и невредимый! С заслугами, с почетом. У меня уже родился сын. Много радости было в эту нашу встречу, много разговоров…

Карен приходит к нам в очередной раз и сообщает, что едет добровольцем воевать в Арцах. Он так решил и был уверен в своем решении. Я не помню год, может 89-90-й. У меня в этих воспоминаниях всегда одна зима стоит. Теперь проводы на войну. Но мы были как-то спокойны за него: пройдя через мясорубку Афгана, он знал, что такое война.

В том же году мы услышали страшную весть… Прощались с ним в доме писателей. Народу было много. У меня ноги дрожали, когда я зашла в этот зал. Наш Карен! Наш весельчак и балагур, наш красавец, самый юный из нас, душа компании. Голова его была перебинтована. Пройдя без единой царапины Афган и вернувшись домой невредимым, он подорвался на мине в Арцахе уже в нашей войне… За независимость нашей страны и Арцаха, за свои убеждения. Ему было лет 20.

Это была наша последняя встреча. И последние проводы. Но каждый раз, когда я вспоминаю нашего Карена, мне и горько от утраты, и тепло на душе: я всегда улыбаюсь. Он встает у меня перед глазами не таким, как в тот день последних провод. Я его все время вижу во время коротких остановок нашего автобуса. Он выскакивает из автобуса, разминается и начинает красиво танцевать с платком в руке и петь, подпрыгивая на упругих молодых ногах и делая жест руками от себя, как бы прогоняя чужих, в тон шутливой народной песне:

«Քշ, գնա, օտար, օտար, օտար,
Քշ, գնա, օտար, օտար, օտար,
Քշ, գնա, օտար, օտար, օտար,
Էնքան նստար՝ ջուր քամոտար…»

(«Кыш, чужой, чужой, чужой,
Ты столько сидел, что уже вспотел…»)

Жизнь после

В 98-м мы с той же подругой-однокурсницей по Будапешту встретились на конференции экологов в Австрии. Она поехала учиться дальше, вышла замуж за иностранца и осталась жить в другой стране. Я вернулась на родину и продолжила здесь работать. И вот мы встречаемся на этой конференции! Я привезла с собой для показа два документальных фильма замечательного армянского оператора-документалиста и режиссера Ашота Мкртчяна: трехминутный Non-stop о феномене власти и какой ценой ее достигают, и 15-минутный Winter Melody о тех темных годах. Вместо того чтобы думать о хлебе насущном, Ашот в эти годы выходил на улицу и снимал все, что происходило вокруг: лица людей, транспорт, город, улицы…

Впечатление от фильмов было сильным. Европейские участники конференции, которые и понятия не имели о том, что происходило в Армении совсем недавно, ринулись к нам с вопросами. Они были потрясены увиденным и хотели знать больше. Пока они нас окружали, мы с подругой смотрели друг на друга в оцепенении, у обеих выступили слезы. Как будто нас снова вернули в это прошлое, и мы посмотрели на себя со стороны. И наш взгляд глаза в глаза был понятен только нам двоим — через что мы прошли, как смогли это пережить, выжить…

Воспоминания пробиваются кадрами фильма сквозь сопротивление возвращаться туда. Как куски верхушки айсберга из подтаявшей вокруг воды. А сам айсберг доходит до дна. И когда все же, несмотря на нежелание, память возвращает меня туда, вдруг открывается еще больше понимания причинно-следственных связей — почему мой организм так или иначе реагирует в каких-то ситуациях. Психология опыта.

Хотела бы, чтобы этого опыта не было в моей жизни? Да, однозначно! Хотя он и обогатил, сделал намного сильнее. Иногда мы улыбаемся от реакции некоторых рафинированных людей на чрезвычайные ситуации или недостатки в условиях быта, от их потерянности. Нам смешно! Что это по сравнению с каждодневным преодолением отсутствия всех бытовых условий: света, газа, отопления, транспорта, горячей воды, а часто холодной тоже, телефона, телевизора, скорой помощи, еды… В холодных больницах врачи, оперирующие под светом генераторов… Наряду с упорством сохранить человеческий облик и даже высокие устремления и духовность… И это после счастливых творческих 60-70-80-х, когда всего было вдоволь, и мы были заняты своими интересами, саморазвитием, познанием мира. Но главным испытанием было то, что никто не знал, сколько продлится этот кошмар, чтобы рассчитать моральные силы и быть готовым перенести все это. Неделю, месяц, год, всю жизнь? Неизвестность хуже всего.

Мы были так молоды. И надежда нас не оставляла: когда-нибудь это все кончится! Мы тратили всю энергию из запасников организма — только бы не сдаваться. Держались друг друга. Тогда было невероятное единение, взаимовыручка, разделение обязанностей, дружелюбие, гуманность. Мы делились друг с другом своими открытиями — всем, что смогли придумать, чтобы приспособиться к новым условиям. Где можно работать и что-то заработать, когда рухнула экономика и вокруг нас блокада, война, но твердое стремление к независимости.

Поколению наших родителей пришлось намного тяжелее. Многие не выдерживали условий, болели и умирали. Они так и ушли из этого мира продрогшими до костей. Наверно, сегодняшняя моя попытка вспомнить — это дань им и стойкости духа моего народа.

P.S. В 97-м к концу окончания мастер-программы моего обучения нужно было выбрать тему тезиса. Мой факультет был по науке и законам окружающей среды. Вначале я хотела представить тему кризиса и коллапса окружающей среды в Армении и о том, как нам удалось выжить. Сам человек, все вокруг него, целые страны и нации — это все тоже есть окружающая среда. В памяти все еще было свежо, к тому же это могло помочь другим государствам и народам, которые могли оказаться в подобных условиях. Но после раздумий я поняла, что тема исследования настолько объемна, столько в ней пластов — экономика, энергетика, развал прежней формации и страны и независимость нового государства, социум, война, механизмы выживания человека, здоровье и образование, психология человека и нации в кризисе и коллапсе… — что одной мне это не осилить. Это работа для целого института социологов и ученых. Меня остановили боль и эмоциональные переживания. Зачем бередить рану, когда она затягивается? Сегодня, чуть издалека, смогла заглянуть в затянувшуюся рану через попытку оживить воспоминания. Их много. И каждое из них — отдельная история.

Рационализатор-водонос, или мое первое изобретение
Ирина Аброян

Разве тогда, в далеком 1992-м, мы, полные надежд и уверенности в завтрашнем дне, предполагали, что, расписываясь в загсе, подписываем себе чуть ли не смертный приговор? Начиная новую, взрослую семейную жизнь, почему-то разом оказались выключенными из жизни: тогдашние власти, дернув за рубильник, вырубили не только свет в наших окнах, но отключили нас от реальной и вполне нормальной действительности (существующей где-то там, за границами Армении), погрузив в мрачный мир, освещаемый керосиновыми лампами, свечками и пронизанный мерзким запахом сухого спирта и чадом «фуджик». Если кто не знает, «фуджики» — это были такие керосиновые иранские горелки, которые импортировали в тяжелые блокадные годы в Армению: на них или дровяных печках мы варили обед и просто грелись. И кому тогда мы были нужны со своим русским образованием, когда страна вышла из состава СССР и теперь полностью зачеркивала свое недавнее прошлое? Семь долларов в месяц — зарплата мужа в газете «Голос Армении» плюс мой новенький и никчемный диплом филолога. А тут и детки пошли: мальчик и девочка. Вот и превратилась одна из «фиф» филфака в домохозяйку, выстаивающую очереди за хлебом, песком и маслом по талонам и засыпающую в кровати одетой как на улицу — в пальто, шапке, толстых свитерах… Но самое страшное — это отсутствие воды. Не было электричества, соответственно насосы в многоквартирных зданиях не работали, и воду можно было брать лишь из маленькой колонки во дворе. С раннего утра к ней выстраивалась длинная, мрачная очередь людей с ведрами, пластмассовыми бочонками и пластиковыми бутылками. И зимы, как назло, были ужасные — как будто природа специально испытывала нас на прочность и ко всем бытовым ужасам добавила страшные морозы под минус двадцать, что для нашей теплой страны нонсенс. Стоять на таком морозе часами в очереди на обледенелой и скользкой земле, набирать воду и тащить ее пешком на 9-й этаж, сами понимаете, удовольствие не из приятных. Именно тогда я прочувствовала весь героизм блокадного Ленинграда: у нас было почти так же — только без бомбежек, и разве что крыс и кошек не ели. А в остальном — все по «сценарию»… При весе 48 килограммов мой «тяж-максимум» составлял один чайник воды, а приходилось волочить по ведру на девятый этаж: купать малышей ведь надо, а стирка, а посуда и т. д.? О том, как я телепалась, стирала и полоскала в холодной воде, а потом гладила пеленки утюгом, разогретым на горелке, лучше промолчу. Муж утром делал пару ходок за водой и уходил в поисках пропитания для семьи (в основном пешком, ибо транспорта не было), а мне этих ведер хватало на пару часов. Глотая подступавшие слезы, я брала чайник и ведро, сползала со своей «крыши» во двор и занимала очередь. Время от времени муж набирал команду из своих друзей (тоже, между прочим, людей семейных) и вечером, после работы, они натаскивали кастрюлями и бочками воду. Но долго так продолжаться не могло, ибо в парализованном городе, где у людей нет элементарной возможности передвигаться на транспорте, в такую холодину еще и заставлять друзей вечерами таскать воду, когда у них самих дома такая же ситуация, согласитесь, не совсем правильно. Я долго думала, а поскольку матери двоих детей «без воды — и ни туды, и ни сюды», на меня, под влиянием водных обстоятельств, нашло озарение. У нас в подъезде стояла бесхозная длинная деревянная скамья «ишавотнук»4. Когда в хорошие годы приходило много гостей, ее заносили в квартиру и рассаживали людей.

В чулане нашла хороший ролик для бельевой веревки (в свое время он был куплен, чтобы я на балконе вешала стирку), дала мужу и попросила крепко прибить к краю скамьи. Он решил, что у меня от всей этой «счастливой» семейной жизни поехала крыша, но перечить не стал. Но вот когда я стала цеплять на ролик крепкую веревку, он струхнул: решил, что я готовлю прилюдную суицидальную акцию протеста. Он в недоумении смотрел на мои манипуляции, а когда я стала тащить ее к краю балкона в подъезде, начал непонятно откуда взявшимся у него тоненьким голоском увещевать: «Ивлико-джан, пойдем домой, оставь этот «ишавотнук» — на кой черт он тебе сдался?». Но я молча делала свою работу. В итоге ему и изумленным соседям, вылезшим в подъезд на грохот и шум, предстала следующая картина: длинная скамья с роликом и веревкой, которая вроде виселицы нависает с балкона девятого этажа. Потом я зашла в квартиру, вынесла ведро, вручила мужу и сообщила, что теперь воду мы будем поднимать этой «лебедкой». Благодаря «ноу-хау» жить нам всем стало веселее: муж брал ведра, спускался вниз, наполнял водой, привязывал к веревке, а я тянула. Соседи вначале покатывались со смеху и шутили, ну а когда преимущества «автомобильного транспорта перед гужевым» оказалось налицо, к нам робко и глядя в пол стали стучаться пока они, а потом и жители близлежащих домов — с просьбой «одолжить «ишавотнук». Жаль, тогда не сообразили сдавать его напрокат — стали бы миллионерами. Правда, спустя несколько месяцев его попросту сперли из подъезда, и водная эпопея опять вошла в нецивилизованное русло. Мы все надеялись, что «лебедка» «всплывет» на балконе одного из зданий нашего района, и мы всем домом пойдем вызволять нашу пленницу и поилицу. Но ее, вероятно, продали за рубеж — скорее всего, для аукционов «Кристис» или «Сотбис». А еще не забуду, как друг мужа подарил нам на растопку старый паркет из своей квартиры: так и таскал муж через весь город домой сумки с драгоценным топливом. Когда дети болели и не было никаких сил — перлась по снегу к черту на кулички звонить маме: в руке зажат один жетон, в голове мысли — хоть бы автомат у почты (единственный на весь район) работал. Слезы замерзали прямо на лице, а срывающийся голос в очередной раз посылал SOS cамому дорогому человеку на свете. Как хотелось обратно, домой, в ту советскую жизнь, где все было четко, конкретно и стабильно: детство, школа, институт, работа и прогнозируемое будущее. И когда сегодня иногда вижу на улицах митинги и слышу призывы к смене власти, невольно съеживаюсь: сразу перед глазами мордочки моих детей, для которых, видавших лишь противные турецкие шоколадные плитки «Дерби» и конфеты «Флеш», символ детского счастья концентрировался в яйцах «Киндер» и милых бегемотиках, которых мы с воплями счастья обнаруживали внутри. Сейчас им что «Фереро-Роша», что «Сникерс», что птичье молоко — все по барабану. Слава богу: и наелись, и напились, и навидались. А вот материнское сердце даже годы спустя не успокаивается и болит: за все то несъеденное, недокупанное в нормальных условиях (а не поливанием кружками по трясущемуся от холода тельцу), недоодетое и недоигранное. Болит и будет болеть. Как будет ныть при виде нашей близкой знакомой, чей мальчик сегодня мог быть студентом, как мой сын. Но нет его друга детства: Давидик в четыре года упал в таз с кипятком (воду грели для его купания), и его не спасли. А я отворачиваю глаза при виде его матери от какого-то непонятного чувства вины… Хотя отворачивать глаза должна не я, а те, кто в те годы превратил нашу жизнь в ад и битву за выживание…

Керосиновая лампа
Виктория Пошотян

В кладовке на балконе, на самой верхней полке, далеко в углу стояла старая керосиновая лампа… Через протертое от гари, но уже сильно искажающее стекло своего колпака, вытянув шею и привстав на железное основание, давно уже пустеющее от топлива, она смотрела поверх банок с закатанными на зиму продуктами через щель в дверце кладовки, пытаясь оценить все, происходящее за ней…

Когда-то она ощущала себя центром этого дома, была членом этой семьи и была рада быть полезной ей…

Каждый вечер Лампа собирала всех вокруг себя, радовалась и переживала вместе с ними, слушала их разговоры, подтанцовывала под звучание пианино, а они время от времени подливали ей желтый маслянистый керосин, от которого она ярче освещала их семейный уют…

Эти далекие годы в ее памяти окутаны теплом дровяных печек и человеческих отношений, они будто светят издали масляными лампами и свечками…

Тогда, в те годы, люди были ближе друг к другу… Наверно, природный рефлекс сохранения вида собирал людей в «стада»…

Это были годы блокады Армении. Сначала землетрясение, потом война в Карабахе…

Но у людей не возникало ни удивления, ни возмущения — почему продукты питания добываются с трудом в больших очередях, хлеб — по талонам; свет включается на 15 минут, а отопление вообще отсутствует… Все это было во имя Освобождения и Независимости и воспринималось настолько смиренно, что казалось, жуткость и абсурдность такого явления в преддверии ХХI века не тревожили быта и повседневности тех лет…

Вместе, вокруг печки, грелись родные и соседи, проводили вечера за игрой в лото и домино, музицировали… Девушки в четыре руки играли на пианино и пели песни — даже поступали «заказы» от соседей, в своих квартирах слушающих их музыку вместо радио. А в часы новостей или сериалов всех собирал маленький телевизор, подключенный к автомобильному аккумулятору….

Прекрасны были и летние вечера во дворе: снова все вместе, и миллионы звезд на темном небе… Теперь огни окон и улиц затмевают чудесный свет далеких звезд — да уже никто и не любуется ими, как любовались в те «темные времена»…

А в короткий промежуток, когда давали свет, начинался невероятный ажиотаж. Был слышен топот ног по потолку и вокруг: все пытались успеть погладить, сварить, подогреть…

Потихоньку улучшалось условия — от дровяных печек с дымящими трубами, торчащими из окон, до керосиновых беструбных… Появились баллоны с газом и электрические масляные батареи…

Освещение совершенствовалось — от свечек и керосиновых ламп до ярких фонариков, подключаемых на подзарядку к штепселям в короткий период подачи электричества; и наконец восстановили работу АЭС. Только никто уже не опасался взрыва на станции, как боялись после землетрясения 1988 года — все были просто рады свету, как в известной армянской поговорке, сравнивающей радость со светом в глазах…

А когда подключили газ, все были счастливы и, как человек из джунглей — Маугли, долго любовались горячим цветком с красно-голубыми лепестками на газовой плите…

… Сегодня нет войны, и Армения независима как государство; но территориально, из-за своего неудачного географического положения и по причине неразрешенного конфликта с Азербайджаном, она все еще не разблокирована…

Благо, республика процветает и уверенно развивается — есть свет, газ и тепло… Улицы и окна ярко освещены, полным ходом идет строительство и преображение столицы и регионов…

Все сейчас не так, как в те далекие 90-е… Все не так, но и люди, когда-то вместе пережившие блокаду, не те… Сегодня они разобщены социальным неравенством и заблокированы сами в себе, в своих мыслях, домах и компьютерах…

Тогда была одна единая цель, и надежда была, а сегодня, когда поменялись ценности и устремления — в неудержимом техническом прогрессе и бешеных темпах развития цивилизации, в неравномерном благополучии современного общества каждый стал сам за себя — теперь возобладал закон джунглей…

Воспоминания Лампы о «темных днях» омрачали сегодняшние «светлые дни»… Ей было ужасно обидно, но не из-за того, что она теперь не нужна, заброшена и о ней позабыли, а потому, что многие люди сегодня не востребованы и позабыты, потому, что больше не собираются вместе, как тогда…

Дрова
Арам Сафарян

Это была зима тысяча девятьсот девяносто третьего года.

Для тех, кто пережил ее в Армении, больше ничего пояснять и не нужно. Хватит того, что этот год входил в череду тех, которые назвали просто плохими или темными. Электричество отсутствовало месяцами. О газе забыли и вовсе. Не было отопления, а иногда и воды. Город погрузился во мрак. Положение было отчаянным, хотя народ и не отчаивался. Возможно, из-за того, что и похуже времена были, а, может, природное чувство юмора спасало.

В один из холодных дней декабря во дворе обычного ереванского двора собрались четверо ребят лет тринадцати-четырнадцати. Делать, собственно говоря, было нечего, и основным занятием была игра в карты или обсуждение последних дворовых новостей, коих было много.

У каждого из мальчиков была кличка.

Микаэл, он же Хул («глухой»). Его так прозвали из-за привычки все переспрашивать. Вреж — Чут («малыш») был самым невысоким и щуплым. Вардан — Негр, и вовсе не из-за смуглого цвета кожи, а потому, что фанател от Шварценеггера. Длинные клички чаще всего не приживаются, и со временем он из Шварценеггера стал просто Негром.

Темой дня было обсуждение парня в зеленой кепке, который подвозил маму Сюзи из четвертого подъезда. Выяснилось, что он вовсе не любовник мамы Сюзи, а друг ее отца, который уехал в Москву на заработки. Этот в кепке просто отвозит ее на работу по просьбе мужа.

Дама была предметом большинства подростковых фантазий ребят, и их воображение получило ощутимый удар. Немного посовещавшись, товарищи пришли к выводу, что парень в кепке все равно может быть ее любовником, и тут же нашли по крайней мере семь точных признаков того, что это именно так.

Артак был негласным лидером команды и отметал все прозвища. Отец его погиб совсем недавно, во время войны. Мальчик был серьезный, храбрый, и все решения в их дворовой команде принимал именно он.

Все утро Артак простоял в очереди за хлебом, пока мать ездила за посылкой от дяди из Ростова. Рассказывать ему было особо нечего, поэтому он подбросил ребятам любимую тему.

— Ну чего вы там насчет Шварца с Брюсом говорили?

— Я вам говорю, никто из них не сможет побить Шварца! У него бицепсы пятьдесят три сантиметра в обхвате, — внушительно заявлял Негр, — вы видели, как он тащит бревно в «Коммандо»?! Он любого положит одной левой.

— Ну, ты и верблюд все-таки, Негр, — взъелся Чут, — по-твоему, если он больше, то обязательно сильнее? Пока он нанесет один удар, Брюс Ли его положит ногой с разворота!

— Ты просто баран безмозглый! Удар Брюса Ли будет для него как укус комара в жопу слона, — не унимался Негр, — а если Шварц хотя бы один раз попадет, от твоего Брюса Ли останется только его белое кимоно!

— Что-что? — переспросил Хул.

— Говорю, прибьет Шварц эту обезьяну одним ударом!

— Ну, я думаю бревно там ненастоящее и набито пенопластом, — вставил свои пять копеек Артак, — да Шварцу надо будет сначала поймать Брюса.

— Настоящее!!! Я тысячу раз смотрел. В «Коммандо» от него никто не убежал, и этот цыпленок тоже не убежит, не сомневайтесь, — не унимался Негр.

— А я думаю, сильнее всех Жан-Клод Ван Дамм, — опрометчиво сказал Хул.

Ответ пришел от всех остальных одновременно:

— Ну ты совсем дебил! Ван Дамм только и умеет, что прыгать, как балерина. Брюс Ли его прибьет прямо в воздухе! — кричал Чут.

— Ты вообще молчи, не понимаешь ничего! Шварц его даже бить не станет, жалко будет, — взъелся Негр.

— Иди полечись, Хул! Ван Дамм никто, и никаким чемпионом Европы, как говорят, он не был, это все враки, мне друг брата сказал, а он был настоящим чемпионом Европы по каратэ, — со смехом ответил Артак.

Спор обычно длился часа два, но тут случилось то, что заставило ребят замолчать и напрячься. В их прямоугольный двор, посреди которого стояла беседка, где сидели ребята, вошел парень лет двадцати пяти. Он был худ, бледен и небрит, одет в потрепанную коричневую кожаную куртку, широкие черные штаны и летнюю обувь, несмотря на то, что была зима, и снега выпало достаточно много. При ходьбе парень заметно прихрамывал. Под мышкой он нес обыкновенную пилу, а в руке держал веревку. Парень направился к большому, раскидистому дереву посреди двора. Стоит отметить, что еще к прошлой зиме во дворе вырубили все сухие деревья, а после перешли на те, которые остались. Спасти удалось всего лишь несколько, в том числе и это большое дерево в центре — его любили все, и на него никто никогда не покушался. Парень подошел к дереву и начал с трудом на него взбираться, зажав пилу в руке. Поднявшись, он стал осматриваться, явно намереваясь отпилить одну из веток.

— Эй, что ты там делаешь? — сказал Артак с явным вызовом. Ребята вышли из беседки, и подошли к дереву.

Парень оторвал взгляд от веток и посмотрел вниз.

— Эй, я к тебе обращаюсь! А ну-ка спускайся оттуда, — сказал Артак, готовый к любому развитию ситуации.

— Это дерево сажали наши деды, и никто его не срубит, понял?! — воскликнул Негр.

Парень смотрел на них сверху вниз. В его взгляде поочередно выражались разные чувства. Сначала он гневно вытаращил глаза и тяжело задышал, потом оторопело поглядел куда-то в сторону. Через несколько секунд лицо его исказила боль, и наконец, ничего не говоря, он спрыгнул вниз. Оставив пилу и веревку на земле, втянул голову в плечи и поплелся, прихрамывая, прочь, так ничего и не сказав.

— И смотри, не возвращайся, — крикнул вдогонку Артак.

— Баран, — добавил Хул.

Парень ушел, не сказав ни слова.

Чрезвычайно довольные тем, что прогнали взрослого, ребята вернулись в беседку и начали обсуждать, как они это сделали: кто первый увидел парня, кто что сказал, что сделал, как посмотрел. Понемногу разговор опять вернулся к Шварцу и важнейшему вопросу — кто сильнее. Теперь основным антагонистом был Сталлоне, и шансы чуть выровнялись.

За этой сценкой, сидя на небольшой лавочке около одного из подъездов, наблюдал хмурый и сгорбленный дед в длинном черном пальто и кепке. Поднявшись с места, старик оперся на трость и медленно подошел к беседке. Ребята, сначала не заметив его, продолжали бурные обсуждения, но понемногу перестали разговаривать и обернулись к нему.

— И что? — сварливым скрипучим голосом промолвил дед, — прогнали фашистов с родной земли?

— А что, дед Карапет, — сказал Артак, — надо было дать ему спилить дерево?

— А вы хоть знаете, кто он такой?

— Нет. И какая разница?

— Ну, так слушай, сопляк. Его зовут, как и тебя, Артак. Он живет в доме учителей. Я знал его отца, учителем физики был. Умер давно. У них с братом только мать была, — дед замолчал, вспоминая что-то, — оба на войну пошли еще в 90-м, — продолжил он, — брат на мине подорвался, а его ранили в ногу. Хромает до сих пор, сами видели. Вернулся назад, женился. Работы нормальной нет, кое-как перебивался торговлей турецких шмоток на рынке. Недавно мать заболела. Сильно заболела. Дома лежит. Денег нет на лечение. А несколько дней назад у него ребенок родился, мальчик. Рынок их позавчера закрыли, теперь, наверное, совсем без работы остался. Малыша выписали из роддома, там долго оставаться не дают, и привезли домой. Теперь дома и ребенок новорожденный, и больная мать, а топить нечем. Без тепла семье не выжить никак, замерзнут. Вот парень совсем и отчаялся, взял пилу и пошел искать дрова. А вы обругали. Ох, что за жизнь стала — ад кромешный. Ничего вы еще не понимаете, идиоты!

Закончив свою речь, дед развернулся и пошел обратно. Ребята молчали. Веселье сменилось унынием и растерянностью. Никто не мог придумать, что сказать. Молчание продолжалось еще несколько минут, пока Артак не сказал:

— Пойдем.

— Куда? — разом спросили все.

— К Керопяну.

Переглянувшись, все встали и пошли в сторону выхода со двора.

Керопян был бывшим секретарем райсовета, который неплохо устроился и в постсоветское время. Он жил в собственном доме через квартал, на улице, где были «особняки» бывшего руководства советской республики. Сарай стоял в углу двора, и его отделяло от улицы не больше метра, а вместо забора в этом месте была просто невысокая сетка.

Между сараем и сеткой в несколько рядов лежали доски, сухие и длинные, которые так и просились прямо в печку. На эти доски заглядывались все без исключения, но авторитет Керопяна, а может быть, огромная кавказская овчарка, удерживали прохожих и жителей округа от опрометчивых поступков.

Уже вечерело, и из-за отсутствия освещения не было видно ни зги. Но зрение ребят, уже давно адаптировавшееся к жизни в темноте, позволяло им уверенно идти по улице.

Собравшись у забора, они начали вглядываться в темноту двора. Пыл их чуть поостыл, и теперь они в ужасе думали, что будет, если собака учует чужаков. В доме горел свет. После нескольких минут раздумий Артак сказал:

— Есть единственный вариант — один стоит на стреме, другой отвлекает собаку, а двое передают доски через забор.

— И как мы собаку отвлечем? — спросил Чут.

— Кто-то должен по стенке, которая отгораживает дом Керопяна от соседнего, добраться до его веранды на втором этаже. Видите, она широкая и длинная. Дальше нужно привлечь внимание собаки, и пока она отвлечется, двое перелезут через сетку и перекинут доски. Двух-трех хватит, больше не сможем.

— А что делать, если хозяева появятся или собака поднимется на веранду второго этажа? Вон к ней лестница ведет, — спросил Хул.

— Надо спрыгнуть в соседский двор. Там можно выйти, в заборе дыра, сами знаете.

— Куда спрыгнуть? — переспросил Хул.

— Во двор соседа!

— Там же высоко!

— Можно свеситься с дерева.

— А если они выйдут? — не унимался Негр.

— Темнота же, никого не узнают все равно.

— А я слышал, что у него дома полно оружия — автоматы, пистолеты, даже гранатомет есть, — сказал Хул.

— А кто пойдет отвлекать собаку? — задал главный вопрос Чут.

Наступило молчание.

— Я не пойду, я высоты боюсь, — ответил Негр, — я тут на стреме постою.

— Ага, ты только фильмы про Шварца смотреть любишь, а сам трусишь, как девочка, — сказал Артак.

— Ничего я не трушу, я высоты просто боюсь, — пробормотал Негр.

— Ладно, — сказал Артак, — я все это придумал, я и пойду собаку отвлекать. Чут и Хул, вы перелезете через забор, а наш храбрый коммандо останется на стреме.

Артак залез на каменный забор, который отделял дом Керопяна от соседского, и медленным шагом двинулся к веранде. Стенка была узкой, шириной в один камень, поэтому двигаться нужно было осторожно и только боком. Из глубины сада послышалось рычание собаки. Ребята присели на корточки, чтобы их не было видно из-за досок.

Пройдя по забору тридцать метров, Артак зацепился руками за поручни веранды и перелез на нее. Пес резко залаял, но пока оставался внизу. Чут и Хул начали перелезать через забор. Увидев это, Артак стал прыгать и шуметь на веранде. Пес продолжал истошно лаять. Из окна первого этажа выглянула дочка хозяина.

— Что такое, Лорд? Успокойся. Замолчи! Там никого нет.

Чут и Хул с замиранием сердца спустились в сад. Девушка закрыла окно, и Артак вновь начал отвлекать пса. Через забор пошла первая доска. Пес побежал по лестнице с явным намерением оторвать Артаку ногу. Артак ловко перелез обратно на стену, и собака, подбежав к поручням, начала в бессильной злобе лаять и подпрыгивать. Через забор пошла вторая доска. Тут, заметив, что собака не успокаивается, вышел хозяин дома и сразу заметил Артака на стене.

— Там кто-то есть. Сатик, дай фонарь!

Артак начал двигаться по стенке обратно. Хозяин побежал в дом, то ли за фонариком, то ли за оружием. Собака, заприметив Чута с Хулом с третьей доской, кинулась к ним.

— Скорее, скорее, бросьте доску, убегайте все! — кричал Негр из-за сетки. Чут и Хул, бросив доску, запрыгнули на сетку. Более ловкий Чут залез быстрее и стал помогать Хулу, однако подбежавшая собака вцепилась в штаны Хула сзади и стала тащить вниз.

— Давай, тяни меня, — крикнул Хул, — она мне сейчас задницу откусит!

На забор поднялся Негр и тоже ухватился за руку висевшего друга. Они резко дернули за руки Хула и все втроем, перелетев забор, грохнулись на землю. Выбежал хозяин с охотничьим ружьем в руках.

— Прыгай! — завопили хором ребята Артаку.

Артак, не дойдя метров десять до конца стенки, прыгнул во двор к соседу. До двора добежали чуть живые, неся по одной доске на двоих. У Хула был порван задний карман брюк и распорота штанина. У Чута — ладонь в крови и порвана куртка. Артак же был весь в ссадинах и ушибах, а на лбу была глубокая царапина, из которой струилась кровь. Сильно болела нога. Отдышавшись, Негр сказал:

— Может, пойдем домой переоденемся?

— Времени нет, там ребенок новорожденный, — ответил Чут. Артак кивнул.

— Надо из досок нарубить дров.

— Хорошие доски, толстые и длинные, на несколько дней может хватить, если экономно, — сказал Чут.

— Негр, сходи за топором, — попросил Хул.

После того как дрова были нарублены, ребята постучались в окошко деда Карапета на первом этаже. Дед выглянул.

— Что это с вами хулиганы, опять подрались?

— Дед, где тот парень живет, — серьезно спросил Артак. Старик посмотрел на ребят, потом на дрова, уже готовые и перевязанные веревкой, и кивнул.

— Дом учителей знаешь?

— Да.

— От арки налево, второй подъезд, третий этаж, там направо.

Ребята закинули дрова на плечи и повернулись, чтобы идти.

— Артак, — позвал дед.

— Да.

— Правильно… правильно… — сказал дед.

Ребята толпились у подъезда парня, обсуждая, кто поднимется, чтобы передать дрова. В конце концов решили подняться все вместе. Лестницу пришлось освещать ручным фонариком. Постояв на площадке, взяли дрова на руки и нерешительно постучали в дверь.

Открыл парень. В руке он держал свечку. Позади него стояла жена с ребенком на руках. В свете свечи он увидел четырех мальчишек, грязных, оборванных, в царапинах и ссадинах с вязанками дров на руках. Вперед вышел Артак и, положив дрова на порог, произнес:

— Мы… это… вот.

Парень присел на стул и молча посмотрел на них. И заплакал.

Коробка масла
Зара Назарян

Сейчас я покупаю масло в небольших, почти полукилограммовых пачках. Да, обычное сливочное масло. Храню его в холодильнике. В масленку умещается лишь половина этой пачки. Вторую половину я аккуратно заворачиваю в ее же фольгу. Масленку можно не класть в холодильник, потому что это масло никогда не портится. Оно не настоящее, не органическое, как сейчас говорят. Другими словами — не живое. Это масло я употребляю для приготовления обедов. А для бутербродов я покупаю другое — органическое. Хотя странно, правда? И то, и другое идет в пищу. Зачем я так делаю? У меня не было времени об этом думать, а сейчас подумалось.

Но вспомнилось мне другое время, другая страна и совсем другое масло…

Это был девяностый год. Армения. Ереван. Перебои с электричеством. Пустые магазины. Темный холодный вечер. Стук в дверь. Муж идет открывать. Какая-то суета на пороге. Негромкие голоса. Потом слышу звук захлопнувшейся двери. Подхожу к мужу. У него что-то в руках. Пытаюсь разглядеть. Муж стоит оторопелый — в руках картонная коробка. Пошли вместе на кухню открывать. Масло. Целая коробка. Десятикилограммовая коробка масла. Я смотрю на мужа — он все еще молчит. Из ступора вывел плач проснувшегося ребенка. Я побежала к нему в спальню. Возвращаюсь. Муж сидит на табурете и смотрит на масло.

Годом позже. Там же. Но все гораздо суровее. Зима. Без света, воды, газа и отопления. Буржуйка посреди кухни. Трехлетний сын. В городе голод. Хлеб по талонам. Хлеб с опилками. Брат, только что вернувшийся из армии. Мой дорогой младший брат, оставшийся в восемнадцать без папы. Такой скромный, деликатный, стеснительный, строго воспитанный… Он заходит в дом с двумя коробками масла — глаза его блестят от счастья. Одну он купил, а вторую незаметно стащил… Глаза его блестят от счастья…

Да, забыла сказать. Ту, самую первую коробку, принес двоюродный брат моего мужа. Он вез ее из Москвы. Сейчас живет в Лос-Анджелесе. А мы живем в Торонто. Братья поссорились недавно на почве любви к Родине. Не разговаривают уже год… А Родина… ей все равно. Она как то масло, что никогда не портится.

Из жизни Замечательных Людей
Давид Хачиян

Озябшими пальцами перебирал я книги верхней полки книжного шкафа. Тома серии «Жизнь замечательных людей» были подобны солдатам, застывшим по стойке смирно и вперившим в пространство пустые взгляды.

Перелистал некоторые из них: страницы нечитанных томов слиплись, а те, что упирались в стылую боковину полки, замерзли и отсырели. Вроде и не жалко было: эти неживые тома рассказывали в основном о неизвестных мне людях. Помню, один повествовал о каком-то африканском вожде в первобытном облачении. Невольно вспомнились строки Терьяна:

Не путай нас с дикой медвежьей ордой:
Наш край разорен, но свят древний строй…

В серии не было книги ну хотя бы об одном армянине. Во всяком случае, здесь их не было. Ни об Араме Хачатуряне, ни о Тигране Петросяне, ни об Ованнесе Баграмяне. Не говоря уж о Шарле Азнавуре, Уильяме Сарояне, Драстамате Канаяне, Аво Увезяне или Керке Кркоряне, которые, конечно же, были замечательными людьми, и отнюдь не только в глазах армянского народа. Потому и не было жаль. Лишь на мгновение захотел сохранить томик о Чехове, но вскоре понял, что без него другие тома не стоят и гроша. Итак, я сложил на полу всех этих Замечательных Людей, крепко-накрепко перевязал веревкой и старательно поправил занавеску за стеклом шкафа, чтобы образовавшиеся пустоты не зияли пустыми глазницами. И вышел из дома.

Почти нечего уже было продавать. Сохранились лишь обручальные кольца родителей да несколько символических вещиц, ценность которых, к счастью, пока не исчислялась рыночными единицами. А ситуация была уже критической. Когда два года назад я вернулся из армии, то весил девяносто пять килограммов, а теперь не тяну и на семьдесят. Числа… Как, какими числами можно измерить голодные, молящие о помощи взгляды близких? Каким может быть ответ жизни, которая приказала тебе превратиться из юноши в мужчину одним щелчком истории?

Самым удобным транспортом было метро, чисто из-за дешевизны. Да и работало бесперебойно как объект стратегического назначения. В подземке на подходе к станции звучало: «Куплю доллары за драмы! Продам рубли за доллары!» Слова эти беспрепятственно влетали в одно ухо и вылетали в другое, поскольку не имелось у меня ни долларов, ни рублей. Единственным сокровищем были тома, рассказывающие о жизнях замечательных людей. Слипшиеся от собственной тяжести в один гигантский том.

В магазине, который каким-то чудом все еще действовал, долго торговаться не пришлось. Сам факт, что кто-то готов заплатить наличными за книги, вселял оптимизм. Чехов поспособствовал, чтобы продалась биография африканского вождя. А Кутузов помог Джавахарлалу Неру состояться на ереванском книжном рынке. Оценщица магазина предложила четыреста, я потребовал пятьсот. Сошлись на четырехстах пятидесяти.

Четыреста пятьдесят российских рублей. Не шутка. Я чувствовал себя миллионером. Земля, казалось, вертелась персонально для меня. Быстрыми шагами дошел до киосков и торговых прилавков, расположенных в районе станции метро, где жизнь кипела, как в заправском муравейнике. Территория перед издательством «Луйс» под гневным взглядом Акопа Мегапарта5 превратилась в базарную площадь, где все продавалось и покупалось. Вернее, продавались книги, вышедшие в свет с его легкой руки в издательстве «Луйс», а покупалась разная снедь и другие необходимые для выживания вещи. Искать долго не пришлось, так как эти ряды были уже сотни раз пройдены мной, а материнское добро на приобретение было получено заблаговременно. Я сразу подошел к примелькавшемуся уже торговцу и купил десять банок рыбных консервов — по тридцать рублей каждая. Триста рублей заплачено — сто пятьдесят рублей оставлено на другие расходы. Домой вернулся героем. Десять баночек с рыбкой плюс запасенные накануне макароны — да всей семьей можно будет шиковать целых десять дней! И впереди — весна, полная солнца и надежды.

Из сказки Агаяна «Анаит» я извлек для себя важный урок: каждый человек, будь то царь или простолюдин, должен владеть хоть каким-то ремеслом. Оно спасло жизнь сиятельному царевичу Вачагану. В отличие от царя, я не умел ткать ковры, однако случилось так, что один добрый мастер научил меня ремонтировать и настраивать пианино. И я полюбил это дело. В одном из подвалов Ереванского университета стояло заброшенное и покалеченное фортепиано, которое по иронии судьбы носило имя великого Комитаса. Я отремонтировал и настроил этот инструмент так здорово, что из него удалось даже извлечь какую-никакую музыку. Вскоре через знакомых стали поступать заказы — в основном из пригородных поселков и деревень. Кое-как добравшись до места назначения и не отогревшись в стылых комнатах клиентов, я разбирал их задрипанные инструменты и под подозрительные взгляды и охи родителей приступал к реанимации хроматических иллюзий их дочерей о блестящем сценическом будущем. В подтверждение удавшейся операции я бравурно проигрывал какую-нибудь популярную мелодию, получал довольные улыбки клиентов и причитавшиеся мне несколько рублей, здесь же в сельпо отоваривался хлебом и спешил домой с заслуженной добычей. Но вскоре умерла телефонная сеть как последнее средство связи. И в тот момент, когда казалось, что выхода нет, я вспомнил о замечательных людях и томах, рассказывающих об их жизни. Шутка ли сказать, десять дней жизни! Замечательные Люди подарили мне и моим близким целых десять дней жизни. Этого вполне достаточно для обоснования их исторической миссии.

Я с детства мечтал помочь отцу, если наступят трудные дни. Раньше, когда я просыпался поутру, оказывалось, он уже ушел руководить большим заводом, а вечером, когда он возвращался, зачастую оказывалось, что я уже уснул, не дождавшись папу. Теперь наконец пришел мой черед заменить отца в бескрайней и жестокой живой очереди обязательств. Оказалось, что буквально.

В каждом жилом районе был определен хлебный магазин, торгующий хлебом из государственных пекарен, то есть по сносной цене. Пекарни на время оставались единственными государственными предприятиями страны, а другие заводы и фабрики к моменту моего возвращения из армии были навечно закрыты и глубоко загублены. Так вот, очередь за хлебом нужно было занимать с вечера, и отец, как обычно, отправился выстаивать наше право на хлеб. Спустя два часа я пошел сменить его. Уже темнело. Хлеба не было — была надежда, что рано или поздно его все-таки привезут. Мы с друзьями присели на мерзлые каменные ступени магазина и, невзирая на недосып, недоедание, холод и витающую в воздухе безнадегу, принялись шутить, вспоминать случаи из армейской жизни, придумывать планы на светлое будущее. Все были уверены, что однажды все будет хорошо, и жизнь широко улыбнется нам блистательной американской улыбкой.

Когда разнесся слух о приближающемся хлебном фургоне, толпа десятикратно вспухла. Слух оказался ложным, но каждый такой повтор вызывал мгновенное разрастание очереди. В два часа ночи кто-то сказал, что хлеб поступил в магазин нижнего района. Подобно упругой пружине, толпа растянулась до нижних кварталов, насколько хватало глаз. Убедившись в ложности слуха, пружина вновь сжалась и застыла вокруг заледенелых ступеней магазинной лестницы. Спускавшийся под уклон улицы человек в кургузой кепке сообщил, что наш фургон с хлебом уже продал весь запас в верхних районах и уехал на стоянку. Это уже был кинжал в спину.

Но лишь тот, кто верит в чудеса, становится их свидетелем. Я верил. И друзья верили. И вообще невозможно было представить, как же мы вернемся домой без хлеба.

В пятом часу утра, когда мрак стал пожиже и возникло предчувствие рассвета, мы услышали шаги, топающие вверх по улице. Потом почувствовали волнующий запах горячего хлеба. И наконец появился парень с горячим матнакашем под мышкой. Ну разве это не было чудом? Мы окружили его и, перебивая друг друга, принялись задавать один и тот же вопрос: как (и где) он нашел это сокровище?

— В хлебном магазине Малатии. Получили полчаса назад. И очереди нет.

Остальное было делом техники и находчивости. Как раз в это время под уклон проспекта, носящего имя первого настроенного мною фортепиано, а точнее — великого Комитаса, скользил раритетный и абсолютно пустой трамвай. Времени на условности не было. Мы всей компанией запрудили рельсы и предложили очнувшемуся от нашей дерзости сонному вагоновожатому довезти всех до хлебного магазина Малатии. И получить по рублю с каждого члена экспедиции. Капитан с радостью согласился, поскольку как раз туда и направлялся, и, не замечая остановок, за пятнадцать минут домчал нас до объекта хлебных желаний.

Мечты сбываются. Все было верно: в магазине было полным-полно хлеба, а очереди не было. Экипаж трамвая мгновенно ликвидировал эту историческую несправедливость. Стали давать по десять штук на брата. Цена одного матнакаша — десять рублей. У меня было сто пятьдесят, так что покупка хлеба была по карману, да еще полтинник бы остался. Когда очередь уже доходила до меня, с конца попросили, чтоб выдавали каждому не больше пяти штук, чтоб всем хватило. Не беда. Я купил пять хлебов, зашел за угол, вывернул куртку наизнанку, как засланный к неприятелю разведчик, и вернулся в очередь докупать остальные пять. Вот оно — счастье: целых десять матнакашев на нашем кухонном столе, любовно укрытых полотенцем. Рассвело, и я со спокойной совестью пошел спать. Я был горд и счастлив. Имел право не стоять в очередях в ближайшие два-три дня и вести достойный образ жизни.

В полдень проснулся и поспешил в кухню — не столько за хлебом, сколь за похвалой. Однако с удивлением обнаружил только два хлеба под полотенцем. Округлил глаза на маму, которая готовила что-то незамысловатое на обед.

— Как — почему два хлеба? — удивилась она. — Твой отец ушел копаться на приусадебном участке и два хлеба взял с собой. Два хлеба мы должны были соседу — наконец-то вернула. Три хлеба отдала твоему брату, в доме которого тоже не было хлеба. A один мы с утра уже съели… Сядь, поешь чего-нибудь, сынок.

Я сел, но есть не смог. Матери сказал, что поел с ребятами. Мной овладели несочетаемые чувства радости и неудовлетворенности.

Охота за едой на сегодняшний день не планировалась, но я был богат на целых пятьдесят рублей и мог себе позволить пошляться безо всякой цели. И вообще — как там сложилась жизнь Замечательных Людей? И ноги понесли меня к книжному магазину.

Их уже не было. На бескрайних полках стояли учебники, предсказывания отечественных нострадамусов, каверзные издания всевозможных сект, твердокаменные печенья и конфеты неизвестного происхождения и сомнительного состава, черное хозяйственное мыло и, конечно, актуальные свечи и сухой спирт. Да уж, магазин действительно нес свет в массы. Но здесь же высились рулоны туалетной бумаги по тридцать рублей за штуку.

— Как за банку консервов? — удивился я про себя, — или целых три хлеба?

В непосредственной близости от туалетной бумаги стояли в ряд одинаковые томики сборника избранных произведений Борхеса — рубль за штуку. Боже правый, да ведь при такой цене их купят впопыхах и, даже не перелистав, используют в качестве печного запала! Или даже туалетной бумаги… Взял один из томиков: тираж огромный даже по прежним временам, бумага — никакая, желтая и шершавая. Обложка мягкая, страницы расползутся на втором прочтении. Уже оскорбительно для Борхеса… А в перспективе? Как со стороны, услышал свой вибрирующий голос:

— Сколько экземпляров у вас на складе?

Продавщица с удивлением посмотрела на меня. Обернулась к полке и пересчитала книги:

— Сорок пять штук.

— Давайте все, — приказал я.

Женщина оценивающе смерила меня с ног до головы. Идиот? Нет. Быдло? Вряд ли.

— Ты же не собираешься жечь? — просительно заглянула мне в глаза.

— Наоборот, — замотал головой я.

Почти не отрывая от меня взгляда, она выложила все тома передо мной, снова пересчитала и сказала: «Сорок пять рубей».

Я заплатил. До последней копейки. Попросил веревку, крепко-накрепко перевязал, как накануне. Дотащил связку домой и упрятал за занавеской шкафа, в пространстве Замечательных Людей.

Так Замечательные Люди, и в том числе Джавахарлал Неру и вождь африканского племени в компании с Чеховым, спасли меня. А уж я спас Борхеса. Колесо жизни совершило полный оборот. Те томики Борхеса я раздарил друзьям и просто хорошим людям. А несколько экземпляров все еще хранятся у меня.

Спустя годы, когда у Армении вновь наладилась почтовая связь с миром, мне попались на глаза адресные данные Борхеса, и я написал ему письмо. Просто хотел поблагодарить то, что мы пришли друг другу на помощь в тяжелые дни. Не попадись он мне на глаза в тот день, кто знает, что бы я купил? И что бы натворил?

Спустя месяцы письмо мое вернулось с припиской о кончине Борхеса в далеком швейцарском городе задолго до того, как письмо было отправлено. Конечно, мне взгрустнулось. Но потом я улыбнулся. Почему? Не скажу никому. Пусть это будет тайна моя — и Борхеса.

ВОСПОМИНАНИЯ

Рубен Арутчьян
художник

Темные годы. Начало девяностых в Ереване уже иначе и не называют. Только сейчас приходит осознание того, что это долгое пребывание в состоянии тьмы и холода давало нам нечто такое, что уже вряд ли повторится. И не только потому, что мы были моложе. В то время мы постепенно начинали понимать, насколько труден переход к другому общественному укладу. А еще и война. Победа! Драма с драмами и много житейских бед, свалившихся на наши головы. Но все-таки было и много интересного в такой жизни. Я старался жить, а не переживать эти годы.

Как художник могу сказать, что работалось в то время довольно-таки неплохо. Работал в основном для себя. Если и были заказы, то очень небольшие. Но и они мне доставляли радость. Рисовал то ли от злости, то ли от нечего делать.

В темноте прожитых лет, как в ателье фотографа, проявлялись люди; кто-то озлобился, кто-то стал даже добрее прежнего. Когда в мастерской бывало +9º — уже здорово! Освоил технику «живописи в перчатках». Ощущение довольно странное. Кисть становилась неосязаемой и непослушной. Вот в это непростое время и задумал сделать персональную выставку. Место надо было выбрать в центре и со светом. Мне друзья подсказали галерею Камерного театра. Спасибо Араику Ернджакяну и всем моим хорошим друзьям в театре, которые мне здорово помогли. Дату выбрали 21 сентября 1994 г., День нашей независимости. Друзья помогли и с оформлением работ. В то трудное время нашли стекла и багеты. Открытие выставки прошло прекрасно. Было очень много народу. Помню, как мэрия Еревана оказала мне помощь со светом в мастерской при подготовке экспозиции. Два дня не выключали свет в целом квартале. И вряд ли кто из жителей этих домов подумал, что этим благом одарил их сосед, художник. Удивительные были годы! Из этого непростого времени память сохранила только хорошее — то дружелюбие, ту помощь друг другу, которые вряд ли когда-нибудь повторятся!

Лучше всего этим годам подходит строка чудного поэта Бориса Рыжего: «Как хорошо мы плохо жили…»

Нунэ Айвазян
педагог

Воспоминания о тех годах вызывают у меня двоякие чувства. В памяти встают мрачные, темные картины, когда электричество давали на 20 минут в сутки, да и то ночью. Мы вскакивали зимой в холод (а ложились, как правило, одетыми, иногда в шапках и перчатках, еще и шутили: «Сейчас надену ночной свитер, натяну ночные носки и лягу спать!»), включали все имеющиеся отопительные приборы, начинали кипятить воду, чтоб залить в термос, варили картошку в мундире. Потом кастрюлю заворачивали в газету, сверху в одеяло, чтоб хоть немного сохранить тепло до утра. Через двадцать минут все разом заканчивалось, электричество отключали, но мы, довольные, что все успели сделать, ныряли снова в уже остывшие постели. Я знаю людей, которые успевали даже за эти двадцать минут сварить какой-нибудь обед или даже включить стиральную машину, прокрутить белье.

Наш талантливый народ изощрялся и выискивал разные способы выживания. Все помнят так называемый левый свет6. Ну и, разумеется, «луйсимарда»7, который был страшнее холода, потому что мог вырубить свет, а значит разорвать эту тонкую, хрупкую нить, связывающую людей с внешним миром. У нас, к сожалению, не было «левого света», но был маленький телевизор, и мы купили аккумулятор к нему. И вот, как только начинался сериал, а в то время, по-моему, была «Санта-Барбара», к нам приходили соседи, и мы все вместе начинали просмотр этой мыльной оперы, сопереживая героям, наблюдая за сложными перипетиями чужой жизни, хоть на время забывая о своих. Это было нужно, это была разрядка. Лица людей на час-полтора светлели, потому что всем становилось очень весело: передразнивали героев, смеялись над их глупостями и, как правило, заканчивалось все одной и той же сентенцией: «Нам бы их заботы…»

Как известно, в это время не было не только электричества и газа, но и воды. Мы жили на восьмом этаже и не видели ее месяцами. Если вдруг на первых этажах начинала идти вода, соседи давали друг другу знать, мы с ведрами бежали вниз, причем у нас в подъезде нет окон и даже днем темно (узнать бы имя того архитектора, который додумался построить здание без окон в подъезде!). А если несколько дней не было воды даже на первых этажах, то мы ходили в ближайший овраг (примерно 500-600 метров от дома), там тонкой струей текла вода из трубы. Иногда приходилось стоять в очереди зимой, чтобы набрать ведро воды. А мы ходили по два, а то и три раза. А для технических целей приносили снег с крыши и растапливали в ванне.

Рядом с нашим домом росли деревья, которые мы сажали, еще будучи школьниками. В одно «прекрасное» утро мы увидели, что почти все деревья вырублены. А еще я однажды наблюдала, как пожилой человек рубил деревья в парке, плакал и громко просил прощения у прохожих, хотя ему никто ничего не говорил, все молча проходили мимо. А он шептал: «Простите, люди, внуки мерзнут, простите, ради Бога…»

В начале я написала, что эти годы вызывают у меня двоякие чувства. Было плохо, голодно, холодно. Но мне кажется, что люди были лучше, чище, добрее, проще. Была надежда и вера в то, что война закончится, мы победим, просто надо перетерпеть, и все наладится. Люди помогали, поддерживали, жалели друг друга, делились хлебом, керосином, свечами. Многие уезжали, но только чтобы спасти детей, выезжали из страны с тем, чтоб потом обязательно вернуться. Была надежда!

Луиза Габбе
актриса Театра им. Параджанова

В 1991 году Владимир Габбе основал театр им. С. Параджанова. Мэрия Еревана поддержала эту идею с удовольствием. Театр эстетики, красоты, души…

Мы работали в знаменитой «Кукурузе»8. В маленькой комнате, где зимой даже не снимали верхнюю одежду, творили и грелись искусством, творчеством. Готовили такие спектакли, как «Служанки» Ж. Жене, «Замок мертвецов» М. де Гельдерода, «Анна Болейн» и многое другое. Первым спектаклем театра стала монодрама А.Топчяна «Царица Армянская»! В огромном зале дворца молодежи армянский зритель с жадностью и благоговением встречался с высоким духовным настроем одержимой царицы Парандзем, сила воли которой внушала замерзшим сердцам ереванцев веру в завтрашний СВЕТ (в прямом и переносном смысле), свет в конце темного, холодного, страшного тоннеля! Свет в израненном сердце великого народа!

И залы всегда были полными! Людям нужна была духовная пища, однозначно! Когда я вспоминаю тот период, в моем сердце только любовь и тепло. Может, потому, что мы были растворены в театре? Был холод и голод в прямом смысле, страх и много слез, но в памяти осталась невероятная любовь к своему делу, надежда и вера!

А теперь немного улыбки. Давали новогодние елки 91-92 гг., в большом зале, в день по 4-5 сеансов. Холод был собачий. Давали «Снежную Королеву». Костюм придумала такой, чтобы могла надеть его поверх моей одежды — вельветовых черных брюк и теплой кофточки. Главная задача была никогда, ни при каких обстоятельствах не терять эстетику! И наряд получился роскошным! Однажды в очередном перерыве между сеансами в нашей маленькой комнатке, которая была и гримерной, и домом нашим, я, как всегда, решила покормить коллег. У нас была только картошка и маленькая плита… И вот, чтобы не терять время на переодевания, я села перед плитой, юбку Королевы задрала (а под юбкой черные вельветовые брюки) и стала чистить картошку для «обеда». Вдруг слышу плач ребенка: «Хочу к Снежной королеве!» и ответ администратора: «Нет, маленький, она отдыхает, к ней нельзя». Не успела я опомниться, как дверь гримерной открылась, и передо мной — пятилетний малый. Мы оба застряли в стоп-кадре! Он и я — плита, картошка, нож, черные брюки, парик на голове! Мальчик тихо закрыл дверь и стал рыдать. Мне было отвратительно неловко. Я за секунду привела себя в порядок, догнала его и — наверное, это была самая сложная роль в моей жизни! — объяснила, что у Снежной королевы иногда появляются злые двойники, и он встретил не настоящую, а настоящая перед ним! Мне было важно, чтобы он не почувствовал себя обманутым, чтобы поверил в сказку! Он поверил. Обнял меня своими холодными ручками, поцеловал и сказал: «Ты хорошая». Я вернулась в комнату, и все мы решили в этот день устроить «разгрузочный»… и питаться одним театром.

Карен Кочарян
телеведущий

Вам уже известно, что в 1991 году на Армянском телевидении группа хентов9 вступала на революционный путь, однако в нашем случае не действовало революционное правило «кто был никем, тот станет всем», ибо есть правила, где бывают исключения. Слово «никем» не относилось ни к кому из нашей компании.

Артак Арзуманян — первый руководитель «3-го канала». Работая на Армянском телевидении, он еще до этого заявил о себе в отделе кинопрограмм, представляя телезрителям популярные еженедельные программы «Встреча» и «Мозаика». А раньше был одним из первых, кто начал готовить цикл «Архитектурно-исторические памятники Армении», и не раз получал выговоры за то, что в кадре появлялся крест на куполе той или иной церкви (тогда это запрещалось коммунистической атеистической идеологией). Однако профессионализм, патриотизм и карабахское упорство сказывались в нем в первую очередь. Он продолжал оставаться верным своим принципам. Да и председатель Гостелерадио Армении Степан Карпович Погосян, тоже большой патриот, понимал все отлично. Давая вынужденный приказ об очередном взыскании, как бы намекал: «Молодец. Продолжай в том же духе, а выговор — это ерунда». И Артак продолжал свое «противостояние».

Эльмира Арсенян — продюсер, ныне руководитель телекомпании «3-й канал». Придя на телевидение в конце 60-х в один день со Степаном Карповичем, поступила на работу в фонотеку. Тут же там появились порядок и уют. Кстати, Эльмира после Степана Карповича поменяла 7 руководителей, но осталась верной только ему. Их объединяло как сасунское происхождение, так и чувство высокого долга и профессионализма. Очень скоро ей было поручено руководить «мозгом» телевидения — отделом координации программ. Этот отдел был похож на пчелиный улей. В течение дня здесь все кипело, бурлило — люди добросовестно занимались своим делом. Вряд ли найдется хоть один телевизионщик, который в те годы не имел дела с этим отделом, руководимым строгим, справедливым и профессиональным шефом. Исходя из этих качеств Эльмиры, в 1991 году Артак предложил ей стать продюсером «3-го канала», и, несмотря на преданность своему отделу, она пошла на это. Пошла практически вслепую, не зная, что ее ожидает, но она поверила Артаку, команде, которая только-только собиралась, и, наконец, новому делу, ибо увидела в нем просвет, луч яркого света среди царства круглых, квадратных, яйцеобразных столов политизированного в те дни родного телевидения.

Вачаган Нерсисян — редактор новой телепрограммы. Это был прямой, честный, преданный человек, великолепно владеющий армянским языком. Он дружил с Артаком со студенческой скамьи и пришел с ним на телевидение. Был рядом всегда. Ни одна ошибка или неправильный оборот в тексте не проходили мимо его внимательного взора. Он умел создавать вокруг себя атмосферу доброты, не любил дилетантов. Характерным жестом проводя большим и указательным пальцами по уголкам губ, мог сострить так, что это оставалось в памяти надолго.

Артавазд Егоян — человек-оркестр. В жизни он перепробовал многое. Был музыкантом, эстрадным певцом, артистом, телефонистом, патанатомом, оператором, режиссером, звукооформителем, ведущим телепрограмм… До сих пор мы над ним порой подшучиваем, говоря, что ему уже 120 лет, ибо в его годы практически невозможно пройти через все эти профессии.

На телевидение Артавазд пришел в конце 89-го. Надо сказать, он самостоятельно овладел несколькими языками, включая французский, и стал дома, в любительских условиях, переводить фильмы и мультики на армянский язык. Именно это дело привело Арто на телевидение, познакомило с Артаком — и пошло-поехало. «Путь Дракона» — первый фильм, переведенный Артаваздом, — был показан в программе «Встреча», потом пошли мульты по «Мозаике», скетчи с его участием, ну а после уже «3-й канал».

И, наконец, пятый член нашего «экипажа» — Карен Кочарян, ваш покорный слуга. Пройденный мной путь уже знаком читателям. Добавлю лишь, что с Артаком я начал работать с 1989 года в программе «Мозаика». Именно он реализовал мою давнишнюю мечту — быть в кадре актером и ведущим одновременно. Именно Артак пригласил меня вместе с Арменом Амиряном вести первый в истории нашего телевидения 24-часовой новогодний телемарафон «Путешествие в 1991 год». Он доверил мне ведение «3-го канала», и именно ему я благодарен за бескорыстную дружбу и за свою сегодняшнюю популярность, ибо наше детище — «3-й канал» — с первого эфира 19 февраля 1991 года стало самой популярной и любимой программой Армянского телевидения.

Однако… Любимый канал для Артака стал его лебединой песней. 96 выпусков… 96 вечеров прямого эфира… 96 праздничных программ… Почему праздничных? Не знаю, трудно объяснить. Так хотелось Артаку, так хотелось нам всем. Каждый выпуск он называл юбилейным, будь то 50-й или 67-й, и каждый в обязательном порядке надо было отметить. Мы уже думали о настоящем юбилее, сотой по счету программе, строили планы, даже делали какие-то заготовки, однако судьба распорядилась иначе. Смерть подкралась к Артаку неожиданно. В ночь с 28 на 29 августа 1992 года, в 3 часа ночи, меня разбудил телефонный звонок. «Артака больше нет, Андо тяжело ранен, в больнице. Срочно нужна кровь…» — услышал я загробный голос Арто. Хотелось верить, что я сплю, и все это в кошмарном сне, но увы…

Андо — Андраник Арутюнян — был одним из командиров арцахского освободительного движения и большим другом всей нашей команды. Это был самый настоящий герой. Когда он на белом коне въехал в оккупированное азербайджанцами маленькое село Бердадзор, они без единого выстрела сбежали. Друзья после этого прозвали его Бердадзорци Андо. Автокатастрофа на трассе Арташат-Ереван унесла от нас двух прекрасных парней.

Некоторые утверждают, что душа человека после смерти переселяется в растение, птицу, животное, камень… После гибели Артака нас всех часто посещали бабочки, причем в самых невозможных местах… Комментарии излишни…

Перед нами встал жизненный вопрос — ЧТО ДЕЛАТЬ? Закрывать программу или продолжать выходить в эфир? Дом Эльмиры стал как бы штаб-квартирой «3-го канала». У них была «телевизионная семья». Ее муж Гагик Амбарцумян был одним из лучших операторов Армянского телевидения, дочь, Ануш Амбарцумян благодаря настойчивости Артака — уже больше года полноправным членом нашей команды, являясь автором и ведущей «Музыкального коктейля», а в дальнейшем PARTY ZONE. Так что у всех в семье в этот момент была единая боль.

В один из тяжелых для нас вечеров наша команда собралась у Эльмиры и приняла окончательное решение. 3-й КАНАЛ ДОЛЖЕН ПРОДОЛЖАТЬ ВЫХОДИТЬ В ЭФИР. Руководить программой будет Эльмира как самый опытный телевизионщик.

После небольшого перерыва эфир возобновился. У режиссерского пульта 97-го выпуска встал Гагик Амбарцумян, который отлично понимал, что в столь тяжелый момент нам нужна поддержка. Вся программа была посвящена памяти наших друзей.

Затем в передаче появились новые рубрики. Благодаря частым зарубежным поездкам Гагика мы имели исключительную возможность представлять зрителю разные страны, наших именитых и незнакомых соотечественников.

Впервые для телепрограммы была создана музыка, которую писал наш единомышленник, ныне популярный Ара Геворкян. В эфире появились знаменитости, народные умельцы, артисты, музыканты, певцы, спортсмены, ученые, духовные сановники. Многие, никому не знакомые исполнители, у нас получали путевку в жизнь. Была создана детская программа, которую впервые вели сами дети… Словом, «3-й канал», игнорируя энергетический и экономический кризис, всегда был желанным гостем у телезрителей с движками и автомобильными аккумуляторами.

Однако май 1994 года нанес нам еще один непоправимый удар. От инфаркта ушел из жизни Вачаган Нерсесян — наш Вачо, который всегда имел свое место и свой колорит в нашей команде. В третий раз сердце не выдержало…

Что же делать теперь? Может, это рок, знак свыше? Может, на самом деле остановиться? Ни в коем случае. Слава богу, что эмоции не взяли верх над разумом.

Годы шли… У нас была собственная техника, монтажная… В 1995 году Министерство юстиции Армении дало нам лицензию, и мы стали независимой телекомпанией, продолжая выходить в эфир на государственном телеканале. Программа процветала. Приходили и уходили молодые. Многие из них у нас учились держать микрофон, правильно выстраивать мысли, монтировать материал, держать камеру…

Это была своеобразная телевизионная академия, которая вместо простой корки диплома бесплатно давала самое главное — профессию и доброе отношение к телезрителю. К счастью, большинство из них хорошо усвоили эти уроки, и сегодня многие — профессионалы своего дела.

А дети? Десятки детей вели детско-юношескую программу «3-го канала». Тогда они еще делали первые шаги в школе, но их уже узнавали, им улыбались. Сегодня для них школьные годы подходят к концу, но они все помнят и любят свой канал…

Всем этим более десяти лет руководит Эльмира. Она взвалила на свои плечи такую тяжесть, какую не вынесла бы ни одна женщина. На самом деле ей было нелегко, т. к. времена были смутные, раз в год менялось руководство, и надо было со всеми бороться и всем что-то доказывать, разъяснять, что такое телевидение и «с чем его едят». Ведь все эти руководители практически были дилетантами, прислужниками властей. Они отличились там, в верхах, и их назначили. Благо, хоть некоторые советовались с профессионалами.

Имея поддержку Эльмиры, мы продолжали бороться. Боролись, делая в эфире интересные программы, отмечая дни рождения, национальные праздники Армении и разных стран, путешествовали по миру, по городам и селам. Останавливались на «Вернисаже», бродили по «Старому и новому Еревану», беседовали со «Звездами» и интересовались их «Судьбами», заглядывали по ту сторону сцены, где светились «Огни рампы», «В шутку и всерьез» листали страницы «Календарей» и уверенными шагами шли «Навстречу ХХI веку». Словом, наше «колесо» набирало полные обороты, как вдруг еще один удар судьбы…

Это было летом 1999 года. Нас, мягко говоря, «попросили», причем попросили с обворожительной улыбочкой (так, наверное, «более порядочно»). Вначале с той же улыбкой начали сокращать эфирное время, потом все с такой же дежурной улыбкой подписали приказ «уволить по собственному желанию». И жарким летним днем 99-го, загрузив всю нашу технику и мебель в два грузовика, мы распрощались с нашим домом. Это был один из самых тяжелых дней в нашей жизни. Однако мы уже привыкли не разочаровываться. Несмотря на многочисленные письма в адрес президента и правительства, авторами которых были как простые смертные, так и известные академики, там, на Норкском холме, в «Белом доме» продолжали улыбаться и, более того, избавившись от конкуренции, стали копировать наши программы, меняя лишь названия. Ладно уж, бог с ними. Время рассудит.

Именно в эти дни у Эльмиры возникла идея. Все, что мы делали по сей день, надо поставить на колеса и рельсы, зажечь семафор и пуститься в железнодорожное телевизионное путешествие в «3-м вагоне», тем самым вновь возродить как наши, так и железнодорожные добрые традиции. Начались долгие переговоры, и она опять добилась своего. Теперь у нас появился свой вагон, который был переоборудован в студию, и эфирное время на телекомпании «Армения», которая, оценив наш профессиональный опыт, протянула нам руку помощи. И вот 12 декабря 1999 года наш вагон в сопровождении «парней музкоманды» под звуки небезызвестного марша Г. Арменяна из железнодорожного депо начал свое путешествие по миру прекрасного. Возродился эфир, возродились мы с Артаваздом — бессменные ведущие любимого канала. Правда, уже в формах проводников и с проседью в волосах, но с той же верой в наше общее дело… К нам примкнул великолепный человек и известный композитор Мартин Цолакович Вардазарян со своей авторской программой «Мы из джаза».

Так наш «паровоз летел вперед» и привел нас в другую телекомпанию — «Ереван». Честно говоря, лучше бы, чтобы на той стороне не было рельсов, и мы, не сворачивая, продолжили бы свое путешествие, но никто из нас не имеет права распоряжаться судьбой. Правда, было приятно, что кроме «3-го вагона» мы восстановили в эфире и «3-й канал». Молодая телекомпания «Ереван» очень выигрывала от этого, чего не понимали «хозяева» частного канала. По всей вероятности, мы кому-то где-то мешали. Кто-то постоянно нам вставлял палки в колеса. Вагон кому-то из высших чинов понравился, и он забрал его себе. Программы, представляющие «Людей ХХI века», «Сказки Еревана», нашу Культуру, Искусство и Историю, не приносили дохода «хозяевам» телекомпании, т. к. наши пресловутые бизнесмены предпочитали спонсировать не таких, как мы, а далекие от культуры сомнительно-развлекательные телепрограммы. И нам пришлось распрощаться и с этой телекомпанией.

Сегодня мы втроем — Эльмира, Арто и я. Трое с «Третьего» остались верны своей дружбе, своим принципам, профессионализму и честности. Несмотря ни на что, мы люди богатые. Правда, у нас нет счетов в швейцарских банках, но зато у нас есть целая история, история тяжелых 90-х, когда надежда пропадала последней, история человеческих судеб, которую мы передадим нашим детям и внукам, а те своим…

Ара Ернджакян
худрук Ереванского Камерного театра

Часто натыкаюсь взглядом на лист, болтающийся на моем рабочем столе. На нем размашисто написано нечитаемым почерком «блокада». Это лист с кардиограммой сердца. Блокада — нарушение проведения импульса по одному из участков проводящей системы, что приводит к нестабильности ритма сердцебиения. Блокада.

Слово, которое вызывает в моей памяти воспоминания о жизни в Ереване в начале 90-х, также точно называет то, что происходит внутри живого организма. Выключение очень многих жизненно важных для Армении систем в те годы, несомненно, было испытанием реальностью. Но живое сердце Еревана не переставало биться.

Говорят, что испытания даются человеку вместе с силами на их преодоление. Беседуя с людьми, которые пережили эти темные годы здесь, в Ереване, в Армении, я сам часто задаюсь вопросом: что же именно поддерживало в нас тот самый всеобщий сердечный ритм, который давал нам силы выходить на сцену, играть, радоваться простым вещам. Вместе с моим сегодняшним собеседником, художественным руководителем Камерного театра Ара Ернджакяном, мы попытались вспомнить именно те вещи, те импульсы, которые не давали сердцу Еревана замереть в холоде и темноте.

Для меня самым удивительным было то, что эта блокада была не только со стороны Азербайджана и Турции. Получилось так, что в этом участвовали и другие силы, я имею в виду погоду. Я не помню таких страшных зим, которые могли бы сравниться с зимами в 93-94-м. Зима начиналась в ноябре и заканчивалась в апреле — такого в Армении не было, сколько я себя помню. Были жуткие туманы. Даже вспоминаю случай, когда я, коренной ереванец, потерялся в центре города. Решив сократить дорогу, попытался пройти с улицы Туманяна через музей на улицу Баграмяна и оказался около двух часов ночи в центре Еревана в такой пелене тумана, что не знал, куда идти. А в руках у меня, к слову, был дипломат, в котором я нес домой паркет, старый, засмоленный паркет из нашего Голубого зала в вестибюле. Каждый из нас, уходя домой, уносил с собой куски этого прогнившего пола, имевшего отвратительный запах, но очень хорошо горевшего. А жгли мы тогда все, чтобы хоть как-то согреваться. Поскольку еще и затеяли в театре ремонт, все равно нужно было паркет сменить…

Ремонт и в обычной ситуации порой превращается в долгую и сложную историю, а в то время это было вообще нечто… Он у нас, естественно, затянулся. И это на самом деле воспоминания о довольно забавных историях. К примеру, нам нужно было сделать решетки. Свет давали тогда минут на 30, и у нас уже была отработанная система. Чтобы сэкономить время, мы все железки распиливали пилами. Как только давали свет, люди, бывшие в этот момент «на дежурстве», бежали к сварщику, который работал в соседнем учреждении, приводили его сюда, чтобы за эти «светлые» минуты он успел сделать несколько сварочных точек. В 93-94 году предприятия не работали — ввиду отсутствия света. Перегородочные плиты взять было неоткуда, а их требовалось около 50 штук, чтобы закончить ремонт в гримуборных. Нам ничего не оставалось, как создать свой маленький цех на втором этаже. Я выклянчил на время формы, в которые заливали раствор. И мы получили возможность сами делать эти плиты. Пусть они были не очень высокого качества, кривые где-то, но до сих пор эти наши самоделки (хотя они выглядят после штукатурки прилично) верой и правдой служат нашему театру. Нам очень дороги эти гримерки — ведь мы не только их строили, но и стройматериалы своими руками создавали. Из города ушли свет и газ, но жизнь не уходила.

Как нам удавалось проводить спектакли при свечах? Немногие театры работали в тот период. И страшно было не отсутствие света, а отсутствие тепла. На самом деле нам было немного проще, чем другим: наш театр небольшой, камерный, его еще хоть как-то можно было утеплить, обогреть и осветить. Мы работали слаженно: как только отключался свет, в считаные минуты расставлялись свечи — и спектакль продолжался, будто ничего и не произошло. Конечно, я часто выходил к зрителям с предложением вернуть им деньги за билеты, но редко кто уходил. Несмотря на тяжесть того периода, это было время потрясающего контакта со зрителем. Будучи вовлеченными в одну жизненную ситуацию, когда было «холодно и темно», мы все хотели сделать «светло и тепло», что рождало совсем иные эмоциональные истории. Тогда в наших спектаклях было много живой музыки. Использовались, разумеется, акустические инструменты — рояль, контрабас, саксофон, ударные. Потому нашим постановкам было не так страшно отключение света — это сейчас в театре используются синтезаторы, и отсутствие света грозит отменой спектакля…

Как известно, театр начинается с вешалки. А это было время, противоречащее всем театральным канонам — вешалка не функционировала. Мы гардеробную использовали как склад. Вообще, в то время многое в жизни театров было удивительным: в фойе театра им. Станиславского проводили вечера «Регтайм», в Камерном актеры и музыканты, расставив после спектакля столы и стулья, становились гостеприимными барменами, официантами и музыкантами в организованных ими же джаз- или киноклубах. Все это начиналось около 10 вечера и могло длиться до самого утра. Удивительное свойство человеческое — при отсутствии каких-то элементарных возможностей ощущать прилив энергии, компенсировать фантазией тяготы жизненной ситуации. Смело могу сказать, что наш театр не существовал, а жил, являясь на самом деле культурным центром. Здесь проводили свои вечера Швейцарский клуб, клуб «Гаудеамус», а в начале оттепели мы даже инициировали и провели конкурс «Мисс Армения»…

Когда же Камерный стал местом проведения шахматного турнира, многие вообще удивились! На самом деле идея турнира родилась из забавной истории. Это был 1994 год, у нас все еще продолжался злополучный ремонт. Я наблюдал за работой сварщика, делающего наши лестницы, и собирал за ним обрезки и осколки железа. Выпросил у него сварочный аппарат и, пока тот отдыхал, принялся приваривать эти железки друг к другу. Получился у меня своего рода железный король, которого я поставил у себя в кабинете. Когда же меня спросили, что это, я отшутился, сказав, что это приз для победителя шахматного турнира, который мы собираемся проводить. Юмора не поняли, и так как фраза уже была сказана, все остальное пришлось подгонять под этого железного короля — главное, родилась идея. Моего короля, надо сказать, мы победителю не подарили — слишком тяжелый он. Но турнир получился. Это были быстрые шахматы, где дается 20 минут на партию. Приглашения разослали серьезным шахматистам: Ваганян, Тайманов, Акопян… Съехались лучшие в то время игроки. Турнир длился два дня, был очень большой наплыв зрителей, и среди них даже первый президент Армении. Причем нам все оказывали спонсорскую помощь: Коньячный завод выдал пятилитровую бутыль, Завод художественных часов предоставил замечательные напольные часы…

Это все же было удивительное время единения всех — каждый помогал, чем мог, и, вспомните, в эти годы объединились все представители сферы искусства, я имею в виду и прессу: ни одна газета тогда не просила ни копейки за публикацию репертуара театра.

… В одном из наших спектаклей была фраза: «Наши предки писали при свечах», которая, наверное, не очень-то сейчас понятна людям, не прошедшим блокаду. А выходит, что обилие света, тепла и хлеба порой не столь благотворно влияет на человека, особенно творческого… Много лет назад один известный сатирик рассказывал мне, что, будучи где-то в Аргентине, заметил, что со сцены можно услышать какие-то юморные вещи, а вот сатиры просто нет. А это же очень понятно: там, где все можно, нет необходимости как-то изворачиваться и придумывать. А где сложности — приходится искать пути, дабы их обойти, включать фантазию… Поэтому советская сатира имеет столь высокий статус. И мы со сцены изъяснялись очень аллегорично — взять хотя бы спектакли «Айк» и «Ес Им Ануш Айастани».

… Конечно, совершенно отдельная страница — новогодние спектакли. И блокадный Новый год ничем не уступал всем другим. Неизменный Дедушка Мороз — Грант Тохатян — и спектакли для детей, на которые приходили и взрослые, на мой взгляд, помогали каждому ощутить тепло, которого так недоставало как на улицах города, так и внутри каждого здания…

А наша традиция собираться в ночь 1 января в театре?! Изначально задумывалась она так: сбор в театре около двух часов ночи, играем для своих спектакль, в четыре часа по Гринвичу встречаем Новый год, а часов около шести, когда всем уже порядком поднадоедала некая изысканность вечера, вносится хаш, водка, и начинается широкое застолье. Эта традиция долго жила… И, несмотря на блокаду, не умерла в 90-х. Просто в первый год блокады, когда не было вообще ничего, приходилось проявлять смекалку и фантазию. К примеру, из привезенной кучи пенопласта мы сделали, скажем так, условные кресла, чтобы зрители не сидели на голом бетоне. И играли спектакль…

P.S. 17 ноября 93 года зрители шли в Камерный театр на спектакль «Ес Им Ануш Айастани». На торце здания в этот момент устанавливали небольшой и немного странный памятник. Это было железное дерево, с железными ветвями, сделанное руками художественного руководителя театра. По сей день оно на том же месте, напоминает о деревьях, которые спасли от холода многих жителей города, сгорев в те страшные холодные зимы. Наверняка, как и каждый ереванец, переживший эти годы, всякий раз, проходя мимо него, я мысленно благодарю эти деревья и прошу Бога о том, чтобы никогда и никому больше не приходилось рубить деревья родного города, чтобы обогреть себя и свою семью…

Рубен Бабаян
худрук Ереванского театр кукол

Мой режиссерский дебют пришелся именно на эти годы. В конце 90-го я закончил ГИТИС и в 91-м выступил в театре уже в качестве режиссера, постановкой. Первый спектакль был «История рождения Иисуса Христа». Это была первая постановка в Армении вообще на эту тему. Серьезная постановка в Театре кукол… То есть были зайчики, петушки и прочая скотинка, и вдруг появляются Иосиф, Мария… Потом второй спектакль, 92 год, затем третий в 94-м… Было очень интересно, потому что театр — один из тех немногих культурных объектов, которые ни на один день не прекратили работу, даже при полном отсутствии света, отопления. Была, помню, такая небольшая печка, и все то, что оставалось от старых декораций, выдавалось по ограниченному пайку на читки, а под светом фонарика проводились репетиции. Это были трудные и одновременно счастливые годы, потому что требовали определенной мобилизации и, более того, какой-то сплоченности. Ты ощущаешь себя частью какого-то единого целого, перед которым стоит определенная цель, задача. Каждый в меру своих возможностей и в рамках своей деятельности пытается выполнить эту задачу. Это и спектакли в воинских частях, когда не знаешь: те, перед кем ты показываешь спектакль, завтра будут живы, или… И это накладывает определенные обязательства на тебя. Это и желание выстоять, потому что понимаешь: если ты продолжаешь работать, продолжаешь играть в таких условиях, значит, вносишь свою небольшую лепту в общее дело, в общую победу. Это громко звучит, но на самом деле все так и есть… Утро начиналось у меня с колки дров дома, в подъезде. Причем, могу сказать, что это занятие доставляло какое-то удовольствие. Может быть, оттого, что ты возвращаешься в какое-то первобытное состояние; может, потому, что ты мужчина, и тебе нужно колоть дрова… Достать эти дрова, потом колоть. То есть при всей эмансипации все равно на женщин это дело не спишешь. Тебе нужно делать самому. Ты уставший, значит, побитый… Поскольку колка дров — это не твоя профессия, не прямая твоя обязанность. Естественно, топор часто летит в разные стороны, щепки, обрубки, и ты возвращаешься домой с дровами изрядно израненный, с ощущением того, что ты самец, который вернулся с добычей. Вернувшись с добычей и в белой сорочке, как бы обесцениваешь саму добычу. А когда ты приходишь в ранах и ссадинах, то заслужил все и на самом деле! Теперь уже другая половина человечества должна вокруг тебя бегать, обхаживать, потому что ты кормилец. Ты принес дрова!

… Не забыть и замечательные очереди за керосином во дворах, со всякими махинациями, естественно. И меньше доливали, и какие-то чеки продавали, но это было неважно. Все равно, как только поступал сигнал, что привезли керосин, все дела сразу отбрасывались в сторону, в том числе и театральные. Нужно было, схватив канистры, бежать в пункт назначения. Стоять там несколько часов и приносить домой этот драгоценный дар. Я думаю, мои самые веселые, смешные спектакли были созданы именно в эти годы.

Есть мнение, что в кризисе рождается искусство. Дело не в том, что рождается. Дело в том, каким оно рождается. Какое оно было светлое, радостное. По-моему, тут действует принцип баланса, как бы компенсации. Где-то трагедия, где-то утрата, а на другом полюсе это должно как-то компенсироваться, потому что именно в такой ситуации, когда нет света, нет пищи, нет тепла, требуется светлое, радостное искусство. Начинаешь понимать, почему в суровые годы Второй мировой войны в Ереване был открыт Театр музыкальной комедии. Компенсация! Я не думаю, что у меня это было такое осознанное стремление. Скорее, какое-то подсознательное: когда холодно, когда темно, возникает желание через то, что ты делаешь, выразить свет и тепло. И это получалось, потому что в один из самых жестоких годов — 92-й! — когда мы практически не были подготовлены, родился один из самых жизнерадостных моих спектаклей. Причем он был сделан исключительно из «вторсырья», так сказать, отбросов. Поскольку предыдущий спектакль «История рождения Христа» вызвал некоторые нарекания со стороны тогдашнего руководства театра по поводу того, что я много всяких материалов использовал, то я в отместку, в ответ на этот укор сказал, что следующий мой спектакль будет совершенно бесплатный, то есть я буду использовать все то, что под рукой, все, что выбрасывается. И он так и был сделан. Мы с художником поехали на склад тогда уже практически закрывшейся трикотажной фабрики, зашли на какой-то склад бракованных ниток, выбрали там нитки, привезли и из них сделали весь спектакль. Декорация была сделана тоже из отбросов старых декораций — распилили, подкрасили, подделали… И получился очень веселый, жизнерадостный, комедийный спектакль. Он назывался «Третий». Это была история про яйцо, птенец из которого и был «третий»; первые два яйца нормально разбились, а третий не хотел выходить. Ну, там практически весь этот птичий двор собрался, каждый пытался как-то его убедить или разбить яйцо, все кончалось очень плохо, в основном с какими-то тяжелыми травмами для всех участников этого мероприятия, и, в конце концов, наступал момент, когда появлялась бабочка, и птенец сам выходил из яйца. Спектакль имел две основные смысловые нагрузки. Первая — красотой, нежностью и лаской можно добиться большего, чем побоями; вторая — всему свое время. Птенчик вылезет тогда, когда сочтет нужным. Он, а не другие. В плане карабахского движения это было очень символично.

… Это были годы, когда мы поженились с моей супругой… 93 год, один из самых суровых. Она тоже работала в театре, скульптором. Я даже помню первый Новый год, она подрабатывала на «Арменфильме», в цехе. У нас было всего 10 долларов. Тогда — серьезные деньги! Мы справляли Новый год. Причем тогда же доставлялась гуманитарная помощь. Вот мы на эту самую помощь и сыграли свадьбу. У нас было несколько блюд из одной и той же фасоли, а также разные блюда из порошкового мяса. Ну и, конечно, «шик сезона» — соевое…

В общем, свадьба была веселая, потому что невеста явилась на торжество лично, без кортежа, в троллейбусе, с тортом. Она запомнилась, потому что редко на какой свадьбе бывает такое. Обычно едут, привозят… У нас не было возможности привозить невесту. Она должна была сама… заслужить.

Ну и об одежде… Фата — так это громко сказано. Приехала на свадьбу не в джинсах, но и не в фате. И это было веселое время, кстати. Очень! Как ни странно.

Мои друзья, близкие… некоторых из них уже нет, другие погибли на фронте… иные — не на фронте, но в результате того, что были там…

Замечательный художник, скульптор Александр Мелконян… Саша… Потрясающий. По-моему, один из единственных армянских истинных авангардистов… Человек, который продал свою мастерскую, на эти деньги купил оружие, создал отряд «Аспет» и прошел фактически всю войну. Замечательный парень Армен Ерицян, родной брат моей одноклассницы. Тоже был в этом отряде, потом в другом, подорвался на мине в Карабахе… Потрясающий!.. Вечно улыбающийся… Вечно! Думаю, даже смерть он так принял…

Жили весело. Жили каждым днем. Выпивали, общались. Пили еще и потому, что надо было согреться. И помню анекдотичный случай. Это был 92 год. Мы были совершенно не готовы к зиме, а она, как назло, выдалась очень холодная, хотя на улице было теплее, чем дома. А в соседнем дворе, через который я выходил на улицу, вечером бегали две огромные собаки — одна черного цвета, другая светлого — и очень злые. И через этот двор вечером практически невозможно было пройти. Приходилось огибать улицу, делать небольшой крюк… Крюк этот особых неудобств не доставлял, но было как-то унизительно… И вот помню, как-то раз пошел к моему другу пешком, во-первых, потому что транспорт не работал, во-вторых, денег на транспорт не было, в-третьих, можно было согреться на улице. Я к нему пришел, естественно, не войдя в этот двор, обогнул его… Мы посидели, пообщались, выпили. Хорошо выпили… Я пошел домой вечером. И вот когда подходил к дому и собирался уже сделать тот самый крюк, вдруг вспомнил историю о том, что собаки не переносят на дух запаха спиртного. И поскольку был немножко навеселе, решил это проверить на себе. Я вошел в «опасный» двор, собаки меня учуяли и приподнялись. Я же, широко разинув рот и выдыхая пары, начал кричать: «Ну! Идите сюда! Идите!» Собаки сперва ринулись на меня, потом остановились, заскулили и… убежали! И я таким Спартаком-победителем спокойно, но не закрывая рот ни на минуту, прошел к себе во двор и понял, что против любой подлости, любой злобы всегда найдется какое-то средство.

… Да и еще: в то время по городу гуляло огромное количество породистых собак. Выпускали их хозяева, которые, по-видимому, не могли их прокормить… Они собирались в стаи. Это было страшно, потому что эти животные не хотели кусать, они хотели есть.

И вот моя, скажем так, быстрая женитьба (поскольку мы встречались с моей женой всего неделю, после чего я сказал: «Давай поженимся!») была вызвана, кстати, этими собаками тоже. Моя будущая жена жила далеко, на Третьем участке. В те годы метро прекращало работать где-то в восемь… И как-то я провожаю ее домой, а там, где Пантеон, парк Комитаса, очень много собак собиралось. Я ее провожал с палкой в руках, естественно, чтобы отбиваться от собак. Два раза я ее проводил, вступая в поединки, но потом сказал: «Нет, надо это дело прекращать, давай поженимся!» То есть это было не только веление сердца, чувств, но также и чисто практическое решение.

Анекдот был такой в то время… Группа оборзевших пацанов вваливается в хлебный магазин. Там огромная очередь, люди с кошелками замерзшие с ночи стоят, только что привезли буханки. Вваливаются эти гопники: «Мне одну канистру хлеба! Налей мне канистру хлеба!» Продавец отвечает: «Ты ненормальный?! Тут люди, прошедшие войну, что ты творишь?» Те не унимаются. Тогда продавец достает арматуру: «А ну пошли отсюда, подонки!» Через некоторое время возвращаются уже конкретные головорезы: «Ты чего нашего брата обижаешь?» Продавец, испугавшись: «Брат, так он пришел без воронки, без канистры. Что ж мне было делать: как хлеба отлить?..»

Ерванд Ерзнкян
худрук эстрадно-симфонического оркестра Общественного телевидения и радио Армении

В начале 90-х, когда в Ереване не было света и тепла, ни в одном из театров практически не прекращалась подача энергии. Разной. И электроэнергии, и энергии увлекательных музыкальных программ, которые, несмотря на холод и тяжелую экономическую ситуацию, собирали зрителей с девяти вечера до часу ночи в фойе Русского театра им. Станиславского. Люди шли на свет и музыку, государственный симфонический оркестр играл регтайм, и, как сейчас может показаться, — ведь это практически идеальная картина — музыка неслась в живом первоклассном исполнении душам и умам желающих каждую неделю. Но, на самом деле, путь этих чудесных мелодий к зрителю в то время был более чем труден… О годах, оставивших глубокий след в сознании и музыкантов, и слушателей, рассказывает руководитель того самого игравшего в фойе оркестра Ерванд Ерзнкян.

Однажды меня вызвали к руководству радио и сообщили, что содержать Государственный симфонический оркестр (коллектив не маленький) не представляется более возможным ввиду финансовых сложностей, связанных с войной и блокадой. Поскольку каждый из нас понимал, что это великолепный коллектив, который нельзя просто так распустить и потерять, мне предложили оставить инструменты, репетиционную комнату и наш статус. И перейти на самообеспечение. Являясь руководителем оркестра с 1986 года, я понимал, что нужно выживать. И я сказал, что мы останемся и будем работать. Решив содержать себя сами, мы организовали программы регтайм, которые проводили в фойе Русского драматического театра им. Станиславского каждую неделю. Мы с моим дядей купили пластмассовые столы и стулья, кое-какую посуду. Каждый вторник, используя декорации, буфет театра и наши силы, с девяти вечера до часу ночи давали концерты. Это было в новинку для Еревана — такая программа, где большую часть играл эстрадно-симфонический оркестр, а на остальное время мы приглашали чтецов, поэтов, юмористов. У нас были двое прекрасных ведущих — Карен Кочарян и Азат Гаспарян. Мы старались не просто менять программу каждую неделю, но и играть разножанровую музыку, чтобы каждый, кто пришел, услышал что-то интересное для себя, чтобы все музыкальные пристрастия зрителя были удовлетворены.

Естественно, раз мы были сами себе организаторами, то сами были и кассирами — нам приходилось продавать билеты. Всю неделю я в качестве водителя и Карен Кочарян в качестве менеджера колесили по Еревану, предлагая билеты на наше шоу по магазинам, предприятиям, всевозможным фирмам. Задачей было продать 22 билета. Если мы их продавали, вырученные средства покрывали затраты, и мы срабатывали, как говорится, в ноль. Если удавалось продать больше — что случалось редко — прибыль мы откладывали, чтобы покрыть расходы на те вечера, когда не получалось реализовать нужное количество билетов…

Было плохо со светом в Ереване, но в Русском театре свет был, и люди шли сюда, как на пламя свечи. На самом деле, здесь собиралась большая часть нашей интеллигенции, у которой были еще какие-то средства купить билеты, а также предприниматели. Я помню людей, которые приходили каждую неделю, и думаю, они осознавали, что делают и для нас доброе дело. Мы благодарны всем им — так оркестр выжил в самые трудные времена. Мы прожили на этих вечерах год. Как и наш зритель, музыканты оркестра были тоже настоящими энтузиастами: около десяти лет люди работали практически без зарплаты, преодолевая вместе все трудности. Это настоящие профессионалы, музыканты, которые приходили на каждодневные репетиции пешком по морозу, так как транспорта не было. А я еще неподдельно за них сердился за опоздания! Признаться, оглядываясь назад, порой сам не понимаю, как мне удалось сохранить оркестр в те блокадные времена. И то состояние блокадных дней помню до сих пор.

P.S. Возможно, секрет того, что оркестр остался жить и играть даже в те холодные и голодные годы, прост. Это профессионализм и, как бы банально ни звучало, искренняя преданность делу. Для подтверждения моей мысли достаточно вспомнить передачу, которая транслировалась в 92 году из здания Дворца молодежи. Под самый Новый год здесь проводился конкурс красоты. В неотапливаемом зале было минус четыре, отважные полуодетые девушки полтора часа вышагивали под живую музыку оркестра. Несложно представить, что у людей изо рта шел пар, у скрипачей сводило пальцы, а прикладываясь губами к ледяной трубе, музыкант рисковал к ней примерзнуть… И весь коллектив того оркестра до сих пор вспоминает это выступление. Играя сейчас в любом холодном месте, даже на площади на морозе, они все греются мыслью, что тот, самый «холодный» концерт в их творческой жизни остался в далеких 90-х…

Александр Григорян
худрук Ереванского Государственного русского театра им. Станиславского

Я буду добиваться, чтобы это понятие перестало быть исключительно ленинградским, а стало бы, увы, и армянским. Потому что это блокада, о которой никто не знает, — мы не сумели должным образом рассказать об этом, донести всему миру.

Конечно, эти годы и дни самые запоминающиеся, потому что вдохновение, с которым жил народ, ни с чем не сравнить. Представьте себе 91-92 годы: это очереди за хлебом, керосином, бензином и полное отсутствие культурного понимания. Что же произошло? А случилось следующее: мы, Армения и Карабах, попали, фактически, в блокаду, причем со всех сторон: экономическую, политическую, культурную, нравственную, связанную с отсутствием информации, которая бы питала население. Приведу фантастический пример, связанный с театром. В какой то момент на премьере спектакля «Французские штучки», на которой присутствовали американский посол и посол России Ступишин, за полчаса до окончания выключился свет. Премьера — вырубается свет — полная темнота! Но не тут-то было: армяне уже привыкли к таким веерным отключениям света, хотя в театре это было впервые. Шум в зале, я в темноте: в одной руке — керосиновая лампа, в другой — свечка. Вышел и начал успокаивать зрителей: давайте я вам расскажу финал, мало осталось — тем более, он запутанный. Зрители завопили и вынули все что у них было — фонарики, свечки, спички. Посол Ступишин достал мощный фонарик неизвестного происхождения, а посол США включил еще более яркий фонарь, и я понял, что должен сесть в первый ряд и освещать актеров, находящихся на сцене в полнейшей темноте. Я осветил Лейли Хачатрян и Витю Ананьина, которые были на сцене, спектакль продолжился. Но вот начинается танец. Что делать? Я встал с первого ряда, обратился к зрителям и своим хрипатым голосом запел «ля ля ля…», заранее объяснив, какая здесь должна быть песня — известная «Мелодия любви». И весь зал затянул эту песню. Актеры подхватили и стали танцевать. Это было такое единение, чудо, которого я больше никогда не видел нигде — до сих пор мурашки по телу.

Тогда я понял, что люди все равно будут верить в искусство, в таинство театра. Это меня очень впечатлило и воодушевило. Зрители не расходились минут тридцать, стали выносить на сцену все, что было — пирожки, конфеты, хлеб… Это такое было мощное сопротивление той блокаде, когда мы выходили на улицу впотьмах, это единение. Никогда не забуду, как на улице Абовяна в полной темноте увидел длинную цепочку из людей — она тянулась от нашего театра до площади Ленина, цепь людей, которая не сдавалась: они доводили друг друга до площади и далее. Так я, держась за руки, дошел в тот вечер и до своего дома.

Не забыть и случай, когда по сценарию героиня спектакля, которую играла Милена Штейнберг, говорит «мне жарко», а в этот момент изо рта у нее идет пар… А после она прибегала ко мне в кабинет — согреться у буржуйки. Задаешься вопросом иногда: не ради чего они это делали, а как вообще они это делали?

Помню, когда ко мне на «Хануму» пришли солдаты с автоматами и жестким требованием играть только на армянском языке. Я ничего не ответил. Спектакль играли, как всегда… Они прошли в зал и, как все, смеялись, аплодировали. Все через преодоление. Потом подошли, поблагодарили. Я уверен, что бы ни случилось с армянами, наш народ все преодолеет. Дружное умение прощать недостатки друг друга, ценить достоинства — это тоже преодоление блокады.

Завен Саркuсян
директор Музея Параджанова

Один мой весьма практичный знакомый частенько убеждал меня, человека творческого, что место разбитой чашки, остаткам старой ткани, вырезкам из газет — в мусорном ведре. Я лишь улыбался в ответ, и когда он однажды оказался в Ереване, повез его в Музей Параджанова. Несколько часов пребывания в этом месте навсегда изменили что-то в его сознании. На выходе из музея он признался, что не смог до конца понять творчества гения, но увидел красоту и глубину в очень простых вещах… Уверяю вас, что такая история случается внутри практически каждого, кто переступил порог этого необычного дома, находящегося в Ереване. Привозя сюда своих друзей, в своем рассказе об этом уникальном месте я порой опускаю историю его создания. Музей открылся в непростое время — когда все, напротив, закрывалось.

Но директор музея Завен Саркисян, вспоминая об этих холодных во всех отношениях временах, вне всякого сомнения, не сожалеет ни об одной минуте своей жизни, потраченной на обустройство в Ереване места, которое в самые трудные годы давало людям надежду и заряд творческой энергии…

На бумаге решение открыть музей было принято в апреле 1988 года. Тогда успешно проходила выставка, и я обратился к властям с просьбой выделить помещение под музей. Буквально через несколько дней вышло постановление правительства построить в Ереване дом-музей Сергея Параджанова. Начались ремонтные работы, которые были приостановлены из-за землетрясения. К моему великому сожалению, Параджанову довелось только увидеть сам дом, а мечтал он открыть экспозицию. Музей был открыт лишь в 1991-м, через год после его смерти. Параджанов был человеком сложной судьбы, и у музея судьба была такой же при самом рождении. После того как закончили ремонтные работы, нам необходимо было собрать экспозицию. В 91-м невозможно было ничего достать. Не было никаких строительных материалов, так как не ходили поезда. У меня была недостроенная дача за городом, и в свое время я закупил и материалы, и инструменты. Так, всему этому с моей дачи было суждено оказаться здесь. А трудно было со дня похорон Параджанова — не было бензина, предприятия были закрыты.

Народ здесь очень любил и уважал Мастера. Его имя, как и творчество, действовало на людей магически. К примеру, во время его похорон необходимо было два метра материи. А ее не было вообще. Я отправился к директору магазина на Киевской улице и объяснил, для кого нужны эти два метра. Он добыл откуда-то ткань, но денег с меня не взял. Много таких историй случилось в те дни. За сухим льдом я поехал за город, на завод, уже без всякой надежды его достать. А он был нужен, так как на похороны слетались люди со многих городов, а рейсы тогда работали очень нерегулярно, нужно было время. И когда я зашел на этот завод, оказалось, что там работает мой одноклассник, человек, с которым мы не виделись лет двадцать. Он достал лед, и я, завернув его, как драгоценность, в свою кожаную куртку, довез до Еревана.

Музей открылся, несмотря на все сложности. Работы Параджанова я покупал еще с 1986 года, став директором Музея народного творчества. Правительство тогда выделило 40 000 рублей, и я отправился к нему в Тбилиси за первой коллекцией из керамики и затем продолжал покупать и оформлять в музей его произведения, многие были подарены. Экспозицию нужно было пополнять, но порой не имелось самого необходимого для работы — к примеру, элементарного клея. Некоторые коллажи необходимо было укрепить, так как они были плохо склеены мастером. Каждую свою поездку за рубеж я использовал, чтобы привозить оттуда самые нужные музею вещи — клей, крючки, оборудование для развески экспонатов. Естественно, что и средств тогда не было. Нам очень помогали люди, посетители, в том числе много иностранцев, неравнодушных к гению Параджанова. Каждые сто долларов были серьезной помощью музею, потому что в то время в Армении закрывалось все — от маленьких магазинов до огромных заводов. Открытие музея совпало с началом отключений света в Ереване. К сожалению, в стране тогда были все условия для ее разворовывания и разорения… У людей просто не было точки опоры; с холодом, отсутствием света и необходимого в душах людей обрывалось что-то важное, дающее силы справляться с действительностью. Той страшно холодной зимой я сказал сотрудникам, что мы не будем закрывать музей. Мы должны работать каждый день, несмотря на холод, и этот дом должен встречать гостей классической музыкой и с открытыми дверями. Искусство Параджанова на самом деле дает удивительный заряд человеку. Я помню художников, которые приходили сюда и отправлялись творить в свои мастерские. Это самое главное: у людей появлялось желание и творческий импульс. Билеты мы тогда не продавали — вход был бесплатным. И хоть зарплаты сотрудников были символическими, этот период музей пережил. Многие полюбили это место, помогали, чем могли: кто-то подарил музею компьютер, кто-то купил кондиционер, жалюзи и т. д. Сам Параджанов был человеком очень гостеприимным, и мы стали продолжателями этих параджановских традиций.

Оглядываясь назад, я всякий раз поражаюсь дальновидности и чутью этого великого человека. Я помню, как он говорил мне: «Завен, найди способ перевезти все, что я сделал, в Армению, я хочу, чтобы все было там…» Как будто предвидел и предчувствовал, насколько именно Армении нужен будет его причудливый и очень глубокий мир…

Выражаем огромную благодарность инициатору проекта и его «крестному отцу» известному русскому писателю Евгению Анатольевичу Попову, а также всем авторам, поверившим в проект и принявшим участие в создании сборника.

Отдельное спасибо нашим сочинским друзьям Татьяне Лукашевой и Артуру Варелджяну за поддержку проекта, известному армянскому кинооператору Левону Атоянцу, директору Музея Параджанова Завену Саркисяну и агентству «Фотолур» за предоставленные фотографии.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Тарма — подпоры (жерди) для лозы, как правило, в виде деревянного настила, устанавливаются на небольшом возвышении на трубах.

2 Вардавар — (дословно «розы в цвету») — один из излюбленных в народе армянских праздников; согласно обычаям праздника, принято обливать друг друга водой, что носит очень масштабный характер.

3 Матнакаш — армянский национальный хлеб из пшеничной муки различных сортов в форме толстой овальной или круглой лепешки.

4 Ишавотнук — в переводе «ослиные ножки».

5 Акоп Мегапарт — армянский первопечатник XVI в.

6 Незаконная линия электричества, как правило, проводимая от троллейбусных или трамвайных путей (прим. ред.).

7 Человека, выявляющего нарушителей (прим. ред.).

8 «Кукуруза» — Дом молодежи города Еревана, многоэтажный архитектурный комплекс, издали напоминавший по форме обгрызанную кукурузу, за что и получил в народе такое название.

9 Хент — в переводе с армянского «сумасброд».

блокада.ам

рассказы, воспоминания

Ереван — 2016